Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 25)

– Ну, рассказывайте, советник, рассказывайте. – Дайм откинулся на спинку кресла, с интересом глянул в окно, где подметал плац одинокий гвардеец, затем на рисованную карту Суарда, занимающую половину стены по правую руку от советника. – Какие новости, что говорят в народе…

– В Суарде все спокойно, слава его всемогуществу и Двуединым. – Советник осенил лоб малым окружьем и продолжил тоном светской беседы: – Народ дружно празднует Осеннее Согласие, печалится о безвременно покинувшем нас короле Тодоре, радуется отменному урожаю, притоку туристов и снижению налога на хмель. Ставки на проявление дара у следующего императорского ребенка идут один к двенадцати, на смену фаворитки в этом месяце – два к одному. Фаворит бычьих скачек тот же, что и в прошлом году, на него ставят один к двадцати. На вашем возвращении из Хмирны генералом МБ букмекеры изрядно погорели, так что нынче весьма осмотрительны. Зато надеются свести дебет с кредитом после королевской свадьбы.

– А каковы ставки на удачное покушение до окончания срока регентства?

– Один к пяти, – пожал плечами советник. – Боюсь, что тут букмекеры снова прогадают. У них неверная информация о составе участников.

Дверь в кабинет отворилась, пропуская адъютанта с подносом. Советник замолк, указал ему жестом на свой рабочий стол. Лишь когда адъютант, расставив чашки, вазочки и корзиночки, покинул кабинет, Дайм продолжил.

– И каковы ваши прогнозы, шер Гильермо?

– Вы же не осудите, светлый шер, мое скромное желание несколько поправить финансовое положение, – пожал плечами советник. – Я поставил трехмесячное жалованье на то, что его величество в день своего совершеннолетия получит Большую печать. Учитывая, что ставка один к девяти, пожалуй, я повторю.

– Весьма остроумно, – кивнул Дайм. – Не за эту ли ставку ее высочество на вас прогневались? Ристана никогда не одобряла азартных игр, даже в дни Осеннего Согласия.

– О нет, мелкие слабости подданных, не мешающие делу, ее высочество не заботят. Изволите печенье?

– Благодарствую. Вы продолжайте, советник. Так приятно после долгого отсутствия приехать в благословенный Суард и увидеть, что ничего не изменилось. Все те же сплетни в газетах, все те же подпольные тотализаторы… чудный чай, да. Но это не тот сорт. Куда делся поставщик?

– Дела достопочтенного пошатнулись во время мятежа, и он покинул провинцию. Теперь лучшие чаи поставляет с востока торговый дом герцога Аба-Саул.

– Надеюсь, вас не затруднит к завтрашнему утру подготовить сводку по всем купцам, дела которых пошатнулись или поправились за счет мятежа. И сводку по агентурной работе в освобожденных от мятежников городах. Наш пресветлый император желает знать подробности, вы же понимаете. Такие странные слухи! – Дайм покачал головой. – А отчеты от вашего ведомства в последнее время столь скудны…

– Разумеется, все, что угодно его всемогуществу.

Шер Гильермо снова благочестиво осенил лоб. Держался он превосходно, ни разу не сбился с тона, не позволил себе ни единого жеста, способного выдать досаду, ни единой слишком сладкой улыбки. Вся поза его, тон, взгляд, все дышало искренним желанием сотрудничества и взаимопонимания на благо Империи. Но вот незадача, Дайм все равно не доверял бледному верзиле ни на динг: шер Гильермо может быть верен лишь Ристане, а может – Люкресу или самому Мертвому богу. Не зря же носит его амулет-блокатор.

– Вы так любезны, советник. Но это не все… я не надоел еще своими просьбами?

– Что вы, светлый шер. Для меня честь служить империи!

– Так вот, советник. – Дайм резко подобрался и сменил тон. – Капитан Герашан – мой сотрудник. Извольте не мешаться у него под ногами и не отвлекать от дел. У вас нет шанса удержаться на посту главы Тихой гвардии после отставки регентши, но есть шанс сохранить жизнь и здоровье. Воспользуйтесь им. Империи нужны верные слуги.

Пока он говорил, маска любезности на лице советника Гильермо перетекла в искреннюю настороженность и неприязнь. Ни страха, ни досады – и ничего, за что можно было бы уцепиться и докопаться до его связи с Люкресом или кому там он служит на самом деле.

«Параноик ты, Дюбрайн», – обругал себя Дайм, но недоверие к советнику сменилось уверенностью в его двойной игре.

– Благодарю за совет, светлый шер. – Советник на миг склонил голову. – Вам угодно что-то еще?

– Чтобы вы выполняли приказы короля. Все, которых регентша не отменила официально.

– Разумеется, светлый шер.

– О беседе с Сильво… – В руке Дайма возникло очиненное гусиное перо, из старых запасов Альгредо; перо метнулось к карте и вонзилось с особняк Седейра, где сейчас пил вечерний чай с тестем граф Сильво, разминувшийся с Даймом на какую-то четверть часа. – И Торрелавьеха… – Второе перо воткнулось где-то около главной торговой улицы. – Доложите письменно к завтрашнему утру. – Дайм легко вскочил с кресла, подмигнул советнику. – И найдите нового поставщика чая. Герцог Аба-Саул так любит золото, что его чай отдает кха-бришем.

Вместо ответа советник встал и поклонился.

Дайм усмехнулся, кивнул и покинул кабинет, чуть не отдавив ногу любопытному адъютанту. Хмыкнул, окинул его пренебрежительным взглядом и быстро зашагал прочь, в западное крыло. Время отсрочек закончилось.

Быстрого шага, как и уверенности в собственном самообладании, хватило аккурат до безлюдной галереи Масок. Чем ближе было к башне Заката, тем ярче Дайм ощущал все, что в ней происходит, и впервые проклинал свою кровную связь с Линзой. Никакой возможности солгать себе, не знать, чем Шуалейда занимается с мальчишкой и как счастливы оба. Если бы Дайм мог нырнуть в это их счастье, захлебнуться и не думать о том, что он сейчас – просто друг. Защитник. Лишний.

От того, что он помнил – как это, быть с ней единым целым, быть любимым, быть осью ее мира – сейчас становилось лишь горше. Потому что как бы ни хотелось закрыть глаза и не видеть, он не мог.

Видел.

Знал.

Мальчишка – ее судьба. Та, которую довольно лишь раз встретить, и все. Не уйти. Не спрятаться. Не изменить.

Он просто не успел. Упустил свой шанс. Доверился темному шеру…

Душная, тяжелая волна разочарования и злости пополам с болью поднялась, захлестнула его с головой, выбила из груди дыхание. Почему так? Почему? Разве он так много хотел? Всего лишь любви, доверия и свободы для них троих…

Шисов Бастерхази! Насколько проще было бы ненавидеть его, а не любить! Обвинять его, его паранойю, его ошибки, его темную суть – а не себя, идиота, не сумевшего просчитать, убедить, удержать… Идиота, который даже от печати избавиться не может, потому что врос в нее – или она в него, какая уже разница, если он, Дайм Дюбрайн, редкостно бесполезное и бестолковое дерьмо! Ему следовало сдохнуть еще на эшафоте, под кнутом.

Маски вокруг кружились и плыли, тошный привкус собственной крови на губах переворачивал внутренности, а порванная на лоскуты спина горела от фантомной боли, обещая снова взбугриться воспаленными шрамами. Лишь лоб упирался во что-то твердое, холодное и шершавое. Реальное. Что-то, за что можно ухватиться – и выбраться из этой проклятой боли, накатившей так некстати. Всегда некстати.

Прав был Дракон, рано он покинул Хмирну. Но оставаться под крылом Дракона в тишине и покое, когда тут – Шуалейда, тут – Роне, и они опять едва не поубивали друг друга? Нет. Он все сделал правильно. А со всякой ерундой вроде собственной боли он справится. Он привык.

Сделав несколько глубоких вдохов, Дайм нащупал на полу папку, поднялся с колен и криво улыбнулся портрету, около которого столь некуртуазно упал. Тодор и Зефрида танцевали бесконечную вельсу, не видя никого, кроме друг друга.

Дайм сжал обеими руками папку и тихо позвал:

– Ваше величество, вы здесь?

По галерее пронесся насмешливый шелест шелка, простучали каблучки, и ледяной голос шепнул со всех сторон сразу:

– Ее величество давно уже не здесь. Потанцуй со мной, благородный шер, одной грустно!

Дайм резко обернулся и встретился взглядом с бездонными провалами на сотканном из тумана лице. Из провалов капали слезы, оставляя блестящие дорожки на туманных щеках и пятная струящийся дым платья. Плакальщица жеманно улыбнулась и потянулась к Дайму…

– Свет с тобою! – Он шагнул назад и поднял руку. Подаренный Ци Веем браслет блеснул рубиновыми глазами, зашипел на голодную нежить. Плакальщица растаяла, не дожидаясь благословения.

– Никто меня не любит… – простонала она издалека и тут же засмеялась: – Злой шер, все равно скоро умрешь и будешь танцевать со мной!

Прошептав обережную молитву, Дайм снова обернулся к портрету. Нарисованная королева, так похожая на Шуалейду, улыбалась нарисованному королю. Ей дела не было ни до светлых, ни до темных шеров с их глупой любовью.

– Ты знала, что она предназначена не мне? Знала. – Дайм покачал головой и коснулся пальцами соединенных рук на холсте. – И все еще хочешь, чтобы я хранил ее.

Мертвая королева не отвечала, да ответа и не требовалось. Как не требовалось никаких клятв, чтобы хранить и оберегать Шуалейду. Единственную женщину, любившую его таким, какой он есть.

– Хватит! – чужой и ломкий голос потерялся среди статуй, зеркал и масок. – Еще поплачьте, светлый шер, над своей печальной судьбой, как оперная прима! Хватит, я сказал.

Снова зашелестело, засмеялось туманное нечто, но в этом смехе слышалось сочувствие: та, что убила себя из-за несчастной любви и стала плакальщицей, понимала его, звала, обещала выслушать и пожалеть, утешить надорванное сердце ледяными поцелуями.