Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 22)
– Как тебя зовут? – тихо, не поднимая глаз.
– Зачем тебе имя мертвеца? Ты играла с Тигренком, не спрашивая имени, так зачем сейчас?
Тонкая пленка смирения и благоразумия снова лопнула:
– Затем, что я так хочу!
– Хочешь, ну да, – усмехнулся он горячо и горько.
– Соскучился по плетке?
– Твой единственный довод.
Приблизившись, Шу провела рукой по тяжело вздымающейся груди. Тигренок молчал, только буравил её взглядом. Быстрые, сильные толчки сердца под ладонью отдавались волнами желания: прижаться, дотянуться до рта…
Шис! Почему нет?
Она стерла кровь с треснувшей губы – обветренной, сладкой. В животе задрожало, голодно и жадно: возьми немедленно! Чего ждешь? Он твой, весь!
«Мой?» – она вгляделась в любимые глаза, провела по щеке.
– Как твое имя? – шепнула, потянулась к нему…
– Себастьяно, – процедил он и отшатнулся, насколько позволила цепь.
Лед. Острым льдом рассыпалась нечаянная надежда. Просто показалось… С чего она взяла, что его жар и страсть были настоящими? Золотой шер всего лишь хотел жить.
Шу отступила. Осторожно, чтоб осколки не разлетелись, не изрезали непрочную оболочку слез.
– Себастьяно… – повторила она холодно. – С чего ты взял, что от меня можно сбежать?
– Зачем я тебе? – сипло, чуть слышно. – Ты не наигралась?
– Нет, я не…
– Ты не отпускала меня? Конечно! Твои желания. Твое имущество, – он шептал сбивчиво и горько. – Мне было что терять? Сколько мне еще оставалось? Одна ночь?
Зима, повсюду зима. Стылый буран снаружи, черная вода отчаяния внутри – плещется маслянисто и тяжело. Душит, давит… не вздохнуть, не пошевелиться. Вынырнуть бы из самой себя, вспомнить, как это: дышать?
– Ты… – замерзшие губы не желали слушаться. – Ты… из страха?
– Нет. Я не боюсь.
– Почему, Себастьяно?..
– Ты. Хотела.
Его губы искривились улыбкой, словно они одни жили на лице – снежной маске, из прорезей которой глядело бездонное синее небо. И там, в этом небе, снова рождался ураган. Он звал, манил – лети со мной! Легко, свободно, лети! Снеси все, что держит, забудь о цепях и обещаниях! Вдохни меня – ненависть! Выпей меня – ярость! Будь мной – вольным ветром, свободным от надежд и иллюзий. Только правда, нагая и мертвая правда.
– Знаешь, что делают с беглыми рабами?
Шу взлетала мыльным пузырьком, красивым и бессмысленным, и слушала далекие голоса: мальчик и девочка спорят, чей мячик. Смешно! Ведь это не мячик, это она, Шуалейда… а может, он – Себастьяно…
– Нет. – Взлетел еще один шарик. – Покончи с этим. Скорее.
Еще шарик, и еще…
– Просишь легкой смерти?
– Нет. Не прошу. Все равно.
– Если все равно, зачем ты сбежал?
– Отдать долг.
– Долг, как глупо.
Все застыло: демоны скалились, простирая крылья в снежных узорах, вьюга замерла на последней, самой высокой ноте, готовая обрушиться и завершить погребальную песнь серебряным гонгом. Юноша – совсем близко, но не дотянуться через Бездну – казался статуей изо льда, прекрасной и хрупкой.
Гонг – зазвенели упавшие с его рук оковы.
– Уходи.
Себастьяно пошатнулся. Замер. Медленно поднял руки, осмотрел ободранные запястья. Перевел непонимающий взгляд на нее.
– Уходить?
– Да. Ты свободен. – Внутри было легко и пусто. – Иди.
– Но…
– Энрике проводит тебя до Метрополии. – Быстрым жестом подняв с пола целые рубаху и куртку, Шу кинула их в руки Стрижу, следом отправила черную гитару: он поймал, прижал инструмент к себе. – Поступишь в Магадемию или наймешься на службу к императору, тогда Бастерхази не посмеет…
– Не надо, Лея, – он перебил на полуслове. – Я никуда не пойду.
– Ты не можешь остаться в Суарде. Роне не даст тебе…
– Я. Никуда. Отсюда. Не. Пойду.
Его слова настырно пробивали корку льда. Здесь, в глубине, было так хорошо. Спокойно. Пусто. А слова мешали, кололи и толкали – куда? Зачем?
– Что тебе еще? Извинений? Хорошо. Прости. Я была не права. Все. Уходи, – попросила она, удивившись, как хрупко звучит голос.
Размытый силуэт покачал головой, не давая соскользнуть в тишину. Упали на пол рубаха и куртка, зазвенела брошенная гитара.
– Почему? – Себастьяно шагнул к ней. – Почему ты прогоняешь меня?
Она удивленно сморгнула дождевые капли. Разве она сказала…
– Прогоняю? Я отпускаю тебя! Ты же хотел свободы.
– Нет. Не свободы. – Сильные руки обняли ее, хрустнул ледяной панцирь, впиваясь осколками в кожу. – Тебя.
Шу замерла, не веря: после всего, что она сделала – он здесь? И этот запах, пыли и пота, солнца и желания – не мерещится? И руки, ласкающие спину и затылок, настоящие, и бесшабашное счастье в синих глазах, и солнечное тепло его тела и дара…
– Любить, так принцессу, – шепнул Себастьяно ей в губы.
Кажется, она хотела что-то ответить. Или что-то сделать. Но смогла только вцепиться в его плечи, чтобы не упасть – потому что пол провалился под ногами, а стены закружились красковоротом, и обезумевший поток смел ее, растрепал и растворил в себе.
– …мы с братом нашли лисенка, – бездумно рассказывал Стриж. – Он сворачивался клубком, когда спал. Совсем как ты. Моя нежная Лея…
– Мой, – сонно шепнула она и провела ладонью по его бедру.
– …шелковая шерстка, черная с белыми подпалинами, а глаза желтые, как мед. Мама сказала, северная серебряная лиса. – Стриж перебирал ее волосы, пропускал между пальцев. – Красивая. Ты красивая, как облака в реке, Лея, грозная колдунья. Лисичка…
Он понял, что сказал что-то не то, лишь когда она вздрогнула и уткнулась носом ему в плечо. Тупой шисов дысс, думать надо, что несешь!
– Эй, ты чего? Не прячься.
– Я не… – она провела пальцем по давно исцеленному следу от плети и взглянула ему в глаза, снова дерзкая и колючая. – Я темная колдунья, Тано. Не боишься?
Он рассмеялся, сгреб ее в охапку, но Шу вырвалась, оттолкнула его.
– Себастьяно!
– Моя госпожа Лисичка.