Ирина Успенская – Бумажные крылья (страница 19)
Свист кнута.
Боль.
Вина.
Он, только он сам виноват – не смог, не достоин, не уберег…
Поток холодной воды в лицо вырвал Роне из бредового сна. Задыхаясь и отплевываясь, он подскочил – то есть попытался подскочить. Новая вспышка боли заставила его зажмуриться. Теперь он садился очень медленно и осторожно, стараясь меньше тревожить снова открывшиеся раны. Из вертикального разреза на груди капало нечто липкое и вязкое, больше похожее на смолу, чем на кровь.
Артефактное сердце размеренно сокращалось.
Внутри выла голодная пустота.
Но, по крайней мере, теперь Роне сознавал, где находится и что произошло. От понимания собственных глупых ошибок хотелось провалиться обратно в Ургаш.
Как бабка была права, называя Роне дубиной! Не признать Драконьей крови, гоняться за куклой и доверять МБ может только полная бездарность. Говорила бабка, голова нужна или думать, или получать шишки, третьего не дано. И, если судить по той дряни, которая сейчас у него вместо сердца и крови, думать Рональд шер Бастерхази не умеет вообще!
От призрачного зеленого света по-прежнему резало глаза, но куда сильнее была тянущая боль в груди. Фантомная боль практически мертвого тела.
И мертвого мозга.
Кто сказал ему, идиоту, что генерал МБ не видит, кем он стал? Что генерал МБ позволит ему, разумной нежити, продолжать свое противоестественное существование? Его долг – избавить мир от опасной твари.
Что он и сделал. Почти сделал. Роне просто оказался еще опаснее и сильнее, чем предполагала МБ. Так что в следующий раз генерал не станет поручать его уничтожение какому-то капитану, а сделает это сам.
Просто скажет: сдохни. И Роне сдохнет. Сам. Ведь он поклялся – сделать все, что Дайм попросит. По первому же слову.
Непонятно только, зачем Дюбрайн заморачивался с какими-то ловушками? Когда достаточно было даже не сказать. Хватило бы записки, написанной его рукой.
Сдохни.
Дыхание перехватило, артефактное сердце замерло, перестав гонять по телу псевдожизнь. По всему телу разлилась слабость – обжигающая, словно тысячи ледяных игл, словно кислота, словно…
Дайм хочет, чтобы его больше не было.
Значит…
Но почему? Почему он не сказал сам? Он бы не стал вот так, исподтишка, словно Роне не обещал ему – что угодно, по первому же слову. Почему не было его, слова? Может быть… Может быть, на самом деле Дайм тут ни при чем? Может быть, это Герашан? Самодеятельность?
Но Герашан не посмел бы. Полпреда Конвента, без четкого приказа сверху…
Значит, приказ все ж был…
Или не было…
Дюбрайн, шисов ты дысс, ну что тебе стоит сказать все самому, а? Ты же знаешь – я послушаюсь. Даже не потому, что клялся жизнью и даром. А потому что…
Потому что без тебя все это не имеет смысла.
Никакого.
Никогда не имело, просто кто-то здесь – придурок, обманывающий сам себя…
– Ястреб, багдыть твою налево, кончай ныть! – раздался над ухом голос с очень знакомыми интонациями.
От удивления Роне открыл глаза – и тут же утонул в мельтешении цветных теней, среди которых померещился одинокий густо-синий глаз, глядящий словно бы внутрь него. Через несколько мгновений остатки наваждения рассеялись, и он наконец оказался в знакомой до последней пылинки лаборатории башни Рассвета, в окружении пустоглазого умертвия, сердитого Ману и подпрыгивающей от любопытства гоблинонежити. Чудная компания, достойная высшего лича, или кто он теперь есть.
– Собери мысли в кучку и рассказывай, – приказал Ману. – Ну, давай, не тяни дракона за усы!
– На, смотри сам, – устало пробормотал Роне и выплеснул воспоминания о последних шести часах, начиная с погони за куклой.
Почему-то от этого полегчало. И даже мысли прояснились.
Пока Ману бултыхался в болоте боли, – маленькая месть подняла Роне настроение до здоровой злости – он заново оценивал произошедшее и приходил к выводу, что все не так уж безнадежно. Хоть Стрижа и минул лабораторный стол, но это только пока. Для чего бы Герашан ни ловил мальчишку, убивать наверняка не будет. По крайней мере, сразу. И наверняка Герашан не настолько дурак, чтобы возвращать мастера теней Шуалейде. Так что Роне вполне успеет либо выкрасть мальчишку, либо убедить Дюбрайна его отдать. В конце концов, может, Дюбрайн еще не понял, чем стал Роне – иначе не стал бы тянуть, а убил бы сразу. Инструкции МБ в вопросах общения с нежитью не допускают двойного толкования.
Итак, теперь первым делом – привести себя в порядок и внести изменения в формулы. Светлый дар у Воплощенного изменит всю структуру ритуала, усложнит настройки, зато какие перспективы!..
Пожалуй, эти перспективы стоят всей этой боли. Может быть, Роне даже успеет опубликовать диссертацию до того, как МБ его упокоит.
Будет первая в истории диссертация, написанная нежитью.
– Тюф, шприц, – потребовал Роне.
Ввел в вену порцию псевдожизни. Переработал фантомную боль в энергию. Мысленно сделал пометку к будущей диссертации: четкое понимание собственной сути кардинально меняет восприятие, в том числе собственных эмоций, и открывает совершенно новые возможности для трансформации эфира. Пока он считал себя живым и пытался действовать как живой, ему было больно. Как только он осознал, что давно мертв – боль стала лишь еще одним источником энергии.
Потому что мертвому умирать не страшно.
Ману все еще просматривал воспоминания: воронка образов крутилась над ним, острым концом впиваясь в раскрытые страницы его временного физического вместилища. С довольным чавканьем он поглощал сумбур из городских звуков, запахов, обрывков света и цвета. Наконец маленький смерч истаял, фолиант в последний раз чавкнул, захлопнулся и упал на пюпитр.
– Редкий экземпляр, – прокомментировал Роне. – Слепок ауры снял? Думаю, дня за два мы управимся с расчетами.
Вместо ответа призрачный Ману сыто икнул, замерцал и рухнул в призрачное же кресло.
– Проклятая кровь, да ты пьян! – Роне рассмеялся. – Никак от счастья. Получить такое тело… интересно, как поведет себя драконья кровь при переселении души?..
Все те неудобства, которые могло бы испытывать его тело, будучи живым – отступили и стали неважными. Мертвым не больно, если только они сами того не хотят.
Роне не хотел.
Его охватил азарт. Яркий, горячий азарт исследователя. Как удобно быть нежитью, оказывается! Если ты при жизни был менталистом и умеешь обращаться с ментальными слепками, то никаких проблем с эмоциями и ощущениями! Совершенно как настоящие, но – вполне контролируемые.
Бормоча под нос обрывки мыслей, чтобы не забыть и не утонуть в половодье новых идей, Роне устремился к письменному столу – новые формулы так и просились на бумагу.
– Вас спрашивает ее высочество Ристана, – прорвался сквозь разноцветье символов и структур скрипучий голос Эйты.
Несколько мгновений Роне пытался понять, что такое Ристана и где ее место в прекрасной системе эфирных потоков и взаимодействий. Места не нашлось. Влияние на систему стремилось к нулю.
– Скажи, меня нет и не будет до завтра, – велел Роне. – Ерунда всякая подождет… – пробормотал он под нос и нырнул обратно, в завораживающую красоту вероятностной модели.
Глава 12. На живца
Ввиду невозможности научных наблюдений процесса перемещения как такового, все изучение порталов сводится к наблюдению условий их создания и отношения вложенной энергии к расстоянию и перемещаемой массе. Еще три с лишним тысячи лет назад Ци Рахманом была выведена формула, известная всем шерам: Е = мс2, где Е – это энергия, м – масса и с – скорость мысли, стремящаяся к бесконечности. Исходя из этой формулы, дальность перемещения материального объекта, обладающего массой более нуля, стремится к минус бесконечности. На практике же портальное перемещение не только возможно, но и используется повсеместно, так как в действие вступает магический коэффициент. Усовершенствованная формула Ци Рахмана вам тоже известна: Е = мс2/k, где k – личный коэффициент силы шера, имеющий значение от нуля (условные шеры) до 1*R8, «разумно-ограниченной бесконечности» (шер-зеро).
Золотое сияние Стрижиной песни лилось из раскрытой двери, пробивалось сквозь щели в окнах, звало лететь или умереть без крыльев. От его прекрасной тоски хотелось самому заплакать, но Энрике не мог себе позволить ни оценить по достоинству голос и стихи, ни посочувствовать дурному мальчишке. Все его внимание было занято темным шером: при ловле на живца чуть зазеваешься – съедят.
Объект охоты не зевал: первый капкан он распознал на полмгновения раньше, чем рассчитывал Энрике. Судя по высокомерному прищуру, Бастерхази и не думал отступать, едва не угодив в ловушку. О нет, он с грацией носорога ломанулся прямо в следующую. А Энрике порадовался, что прислушался к собственной чуйке и не ошибся. Бастерхази явился ловить Стрижа, зачем – неважно, но это отличный шанс избавить генерала Дюбрайна от пиявки. Не то чтобы Энрике не доверял собственному начальнику и учителю, но даже лучше из лучших могут ошибаться. И погибать из-за своих ошибок.
Кто угодно, только не Дюбрайн!
Энрике более чем хватило того, что он видел около башни Рассвета. Еще раз тащить полумертвое тело Дюбрайна и молиться Светлой, чтобы только он выжил? А если Энрике не окажется рядом? Если темный шер выжрет светлого досуха? Если соблазнит на запрещенные ритуалы и превратит в куклу?