Ирина Суздалева – В разводе. Ты забрал мою жизнь (страница 15)

— В данном случае она сама пришла ко мне, — заканчиваю за него. — Сама рассказала, что умирает. Так что тайны никакой нет.

— Тогда я отвечу на любые ваши вопросы, — кивает он. — И помогу, чем смогу. Но вы мне будете должны.

Ощетиниваюсь.

Внутри все сжимается в тугой, болезненный ком. Злость поднимается откуда-то из глубины, из тех мест, где прячутся страх и усталость.

— Как это “должны”? — спрашиваю резко. — Что я буду “должна”? — последнее слово буквально выплевываю.

Мужчина не отводит взгляда. Его серных достаточно серьезных глазах, мелькает что-то теплое… что-то, от чего моя злость начинает таять.

— Свидание, — говорит тихо. — Одно свидание. Вы мне будете должны свидание.

Замираю.

— Вы же все время отказывались, — добавляет он с легкой улыбкой. — А теперь не откажете. Потому что я вам нужен.

Глава 16

Открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают где-то в горле.

Смотрю на Андрея Викторовича, на его спокойное лицо, в серые глаза мужчины, в которых нет ни тени сомнения или насмешки, и не могу поверить в то, что он только что сказал. Мужчина, который когда-то был моим врачом, который держал меня за руку, когда я боялась заснуть и не проснуться, который говорил мне “вы справитесь” в самые темные ночи… этот мужчина зовет меня на свидание? Да как нет…

Нет, бывало, конечно, что я фантазировала о Андрее Викторовича, пока в одиночестве пыталась справиться с болезнью: думала, что между нами действительно может проскочить какая-то искра, какое-то напряжение и к чему все это может привести, но быстро отметала эти идеи, а потом и вовсе заперла свое сердце за семью замками. Сейчас же, когда мужчина действительно приглашает меня на свидание, я чувствую себя… странно. Нехорошо. Будто земля уходит из-под ног, будто все, что я считала правильным и устойчивым, вдруг начинает шататься.

— Вы же… вы же мой врач, — выдыхаю я, при этом мой голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Лечащий врач. Точнее, были им. Но все равно…

— Я уже давно не ваш врач, — перебивает он мягко, но твердо. — Если у нас все получится, а у вас что-то случится со здоровьем, я переведу вас к кому-то из своих коллег. Замечательный доктор есть на втором этаже, женщина, очень опытная. Или в соседнем корпусе принимает профессор, который специализируется именно на вашем случае. Я не держусь за пациентов, Алла Сергеевна. Тем более — за тех, кто уже давно здоров, — в голосе мужчины нет обиды или раздражения, только спокойная констатация факта. Он говорит обо мне и о моей судьбе так, будто речь идет о чем-то обыденном: перевести документы, передать карту, подписать бумаги. Никакой драмы. Никакого нажима.

И это почему-то заставляет меня сдаться.

— Ладно, — говорю, сама не веря своим ушам. — В любом случае неважно. Одно свидание ничего не изменит. Ну, сходим куда-нибудь. Кофе попьем. Ничего страшного не случится.

Черт! Я это вслух сказала?! Судя по тому, как мужчина легко, почти незаметно улыбается, да, вслух. Кровь приливает к моим щекам, отвожу взгляд, но все равно краем глаза вижу улыбку Андрея Викторовича — краешки его губ приподнимаются, в глазах появляется что-то живое, теплое.

— Ну да, — кивает он. — Ну да. Конечно.

Почему-то мне кажется, что он знает что-то, чего не знаю я. Но я не хочу забивать голову этими мыслями — у меня и так сегодня был слишком долгий день, слишком много эмоций я испытала, слишком много откровений выслушала. Поэтому глубоко вдыхаю, беру себя в руки и снова поднимаю глаза на Андрея Викторовича. Вижу, что мужчина до сих пор улыбается, смотрят на меня так мягко, словно я статуэтка, которая может в любой момент разбиться, но решаю на этом не концентрироваться, выдыхаю.

— Рассказывайте уже, — говорю, откидываясь на спинку дивана и чувствуя, как спина наконец-то расслабляется. — Что с ней? Что с Кристиной? Почему ей нужна пересадка костного мозга?

Андрей Викторович какое-то время еще смотрит на меня, после чего просто коротко кивает и снова поворачивается к компьютеру. Пробегается глазами по экрану, открывает какие-то вкладки, листает. Потом вздыхает и начинает говорить — спокойно, профессионально, как будто читает лекцию студентам-медикам:

— Обширное поражение костного мозга, — произносит он медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Апластическая анемия. Тяжелая форма. Есть запись из другой клиники, что диагноз был поставлен три месяца назад. Затем ваша племянница перевелась к нам. Сейчас она на поддерживающей терапии.

— И что это значит? — спрашиваю, хотя уже догадываюсь об ответе.

— Это значит, что ее костный мозг перестал вырабатывать клетки крови в нужном количестве. Красные, белые, тромбоциты — все падает. Без лечения… без пересадки костного мозга… она не проживет больше полугода. В лучшем случае.

Закрываю глаза.

Полгода.

У Кристины есть полгода, а она ведет себя как законченная эгоистка. Приходит ко мне в офис, кричит, требует, бросается на шею, пытается давить на жалость, на родственные чувства, на воспоминания о том, как я растила ее, как считала своей дочерью. И ни разу… ни разу!.. не сказала: “Прости меня, тетя Аля. Я была неправа. Я виновата перед тобой. Но я умираю, и ты — моя последняя надежда”.

Ничего этого не было. Ни извинений, ни раскаяния, ни даже попытки понять, что она сделала со мной три года назад. Только “я умру” и “ты мне должна”.

— Она пришла ко мне, потому что я — ее единственный шанс, — шепчу, не открывая глаз. — Потому что мой костный мозг — самый близкий по совместимости и у нас обоих редкая группа крови, — Кристина вроде бы упомянула, что Лев есть подходит в доноры, значит… значит, я тоже. — Потому что я — ее последняя надежда. Так?

— Так, — кивает Андрей Викторович. — Родственная пересадка костного мозга — самые высокие шансы на успех. Особенно, если есть какая-то совместимость. Родители, братья, сестры, тети, дяди — чем ближе родство, тем больше вероятность совместимости. Вы — ее родная тетя по материнской линии. Шанс высокий. И вы правильно сказали, что у вас обоих редкая группа крови.

— Но донором мне не стать, — открываю глаза и смотрю на него. — Вы уже говорили.

— Нет, — подтверждает он. — С одной почкой — нет. Ни один врач не возьмется за такую операцию. Даже если вы подпишете все бумаги, даже если будете кричать, что согласны. Вас не допустят до забора костного мозга. Это исключено.

— Есть другие варианты? Кроме меня?

— Есть международные банки доноров. Поиск по другим родственным линиям. Может найтись кто-то с той же группой крови и нужным набором антигенов.

— Может найтись, — перебиваю, чувствуя, как внутри поднимается горькая усмешка. — А может не найтись. И тогда она умрет.

Андрей Викторович не отвечает. Да и не нужно. Я и так знаю ответ.

Глава 17

Мы сидим в тишине.

Мужчина — за компьютером, смотрит на меня.

Я — на диване, смотрю в пол.

За окном ночь, фонари, пустая улица, а на четвертом этаже благотворительный вечер продолжается без меня. Гости пьют шампанское, улыбаются, жмут друг другу руки, обсуждают, сколько денег удалось собрать. И никто не знает, что в кабинете главного врача решается чья-то судьба.

По идее, я должна расстроиться. Должна почувствовать хоть что-то — жалость, сострадание, страх за жизнь человека, которого когда-то считала родным. В конце концов, Кристина — моя племянница, кровь от крови, плоть от плоти. Я нянчилась с ней, кормила с ложки, водила по врачам, платила за обучение, устраивала на работу.

Но… я ничего не чувствую.

Внутри пустота, тишина, никакой боли, никакого сожаления.

Может, это карма? Может, Вселенная решила наказать Кристину за то, что она сделала со мной? За предательство, за ложь, за то, что она спала с моим мужем, пока я лежала в больнице и боролась за жизнь? За то, что строила свое счастье на моих руинах, ни разу не оглянувшись, не спросив, как я, не сказав “прости”?

Хотя… да какая разница?

Кристина — взрослый человек. Она сделала свой выбор три года назад. Она выбрала Льва — мужчину, который бросил больную жену, который не умеет любить, который умеет только брать. Она выбрала его — и все последствия этого выбора теперь лежат на ней. На мне их нет. Никакой ответственности за чужой выбор я нести не обязана.

— Вы расстроены? — спрашивает Андрей Викторович, прерывая мои мысли.

— Нет, — отвечаю честно. — Не расстроена. И даже не удивлена. Кристина всегда жила по принципу “хочу все и сразу”. Ей никто никогда не должен был мешать и все вокруг обязаны помогать. Мы столько времени не общались, а она ни на йоту не изменилась. Пришла, потребовала, надавила. Думала, я испугаюсь, что она умрет, и побегу сдавать анализы.

— А вы?

— А я — нет. Пусть ищет других доноров.

Андрей Викторович смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Оценивает меня, пытается понять, действительно ли я такая холодная или просто притворяюсь. Но я не собираюсь ничего объяснять и доказывать… ни ему, ни себе.

— В любом случае, — говорит мужчина наконец, — вас болезнь вашей племянницы никаким образом не касается. Даже с учетом того, что вы родственники. Даже с учетом того, что у нее такая же редкая группа крови, как и у вас, как и у вашего бывшего мужа. Как я уже сказал, с одной почкой донором не становятся. Это не обсуждается. — Помолчав секунду-другую, он продолжает: — Врачи уже назначили Кристине препараты для поддерживающей терапии. Иммуносупрессоры, чтобы замедлить разрушение костного мозга. Гормональные средства, чтобы стимулировать выработку клеток крови. Трансфузии — переливания эритроцитарной и тромбоцитарной массы. Это поможет… на время замедлит прогрессирование болезни, но не решит проблему. Пересадка нужна в любом случае — либо от родственного донора, либо от неродственного, из международного банка. Но неродственного донора найти сложно — по статистике, шанс совместимости с неродственным донором составляет от одного до десяти процентов. У родственного, конечно, выше, но… — Андрей Викторович пожимает плечами, не договаривая, но я и так все понимаю.