Ирина Суздалева – В разводе. Ты забрал мою жизнь (страница 14)

Закрываю.

Не знаю, что сказать.

Да и хорошо, что не успеваю ничего придумать, потому что сзади раздается другой голос — спокойный, твердый, профессиональный:

— Даже если бы Алла Сергеевна хотела стать вашим донором, девушка, — говорит Андрей Викторович, подходя ко мне, — она бы все равно не смогла.

Все замирают.

Перевожу взгляд на главного врача, который вышел чуть вперед и все свое внимание направил лишь на Кристину.

— Пациенты, у которых одна почка, — продолжает он, — неважно, здоровые они или нет, донорами не становятся. Это медицинское противопоказание. Строгое. Независимо от того, какой орган нуждается в пересадке. Костный мозг, почка, печень — неважно. Одна почка — автоматически исключает человека из списка доноров. Это закон. И никакие родственные связи, никакие слезы, никакие мольбы его не отменят.

Глава 15

Андрей Викторович извиняется перед гостями. Коротко, сухо, по-врачебному. Говорит: “Простите, нам нужно поговорить наедине. Неотложный вопрос”. Хватает меня за локоть и ведет к выходу из зала.

Я не сопротивляюсь. Иду за ним как во сне — на ватных ногах, с пустой головой, с комом в горле, который никак не проглатывается.

Лев дергается следом. Протягивает руку. Хочет меня остановить, но Кристина вцепляется в него словно клещами… вцепляется и не отпускает. Обхватывает руку своего… своего!.. мужа, прижимается ко Льву всем телом, шепчет что-то на ухо. Она боится, что он уйдет за мной. Боится, что останется одна. Боится, что я перетяну его на свою сторону. И одновременно с этим мечет в меня полные ненависти, злобы, отчаяния взгляды.

Я вижу их, чувствую кожей. Но не подаю вида, что они меня хоть как-то задевают.

Не хочу давать Кристине такого удовольствия — знать, что у нее есть хоть небольшая власть надо мной, все-таки она была права, когда кричала во всеуслышание, что я вырастила эту девочку.

— Вы в порядке? — тихо спрашивает Андрей Викторович, когда мы выходим в коридор.

— Нет, — отвечаю честно. — Но выживу.

Мужчина коротко хмыкает, но не говорит ничего. Просто берет меня под руку и ведет дальше — к лифту, к выходу, к свежему воздуху, который мне сейчас нужен больше всего.

На улице тихо.

Осень ночью полностью вошла в свои права, холодный ветер обдувает лицо, волосы, плечи. Я в вечернем платье, без пальто, без шали выскочила следом за Андреем Викторовичем, даже не подумав, что по хорошему нужно утеплиться. Благо, мужчина замечает, что я почти мгновенно замерзаю. Снимает с себя пиджак — темный, дорогой, пахнущий табаком и чем-то еще, чем пахнут мужчины, которые заботятся о других. Накидывает мне на плечи.

— Спасибо, — говорю, кутаясь в него. Пиджак огромный, почти походит мне до колен.

— Не за что, — отвечает главный врач. И помолчав пару секунд, спрашивает: — Дышите?

Только сейчас замечаю, что не дышу. Забыла. Сделала несколько шагов и забыла, что легким нужен воздух, что кислород нужен каждой клетке моего тела, что если не дышать, то можно упасть в обморок прямо здесь — посреди больничной парковки.

— Дышу, — вру.

Мужчина не верит. Смотрит на меня внимательно, спокойно, по-врачебному своими серыми глазами и…. начинает считать:

— Вдох — раз, два, три. Задержка — раз, два. Выдох — раз, два, три, четыре.

Я слушаюсь. Делаю, что он говорю. потому что чувствую, что если ослушаюсь упаду. Или заплачу. Или закричу. Или все сразу.

— Не переживайте, — говорит он, когда мое дыхание выравнивается. — Даже если бы вы захотели стать донором — ни один врач не взялся за такую пересадку. Вы в любом случае в безопасности. Не знаю, о чем они думали и на что рассчитывали, когда пришли к вам. Но их план не имел шансов с самого начала.

— Вы знаете, что с ней? — спрашиваю тихо, не знаю, зачем мне эта информация.

Но сейчас она мне кажется жизненно необходимой.

— С вашей племянницей?

Киваю.

Мужчина молчит. Смотрит на меня изучающе, будто решает, стоит ли говорить.

— Могу узнать, — говорит наконец. — Хотите?

Колеблюсь всего секунду.

— Да.

Андрей Викторович ведет меня обратно в больницу. Вот только руку с моей поясницы не убирает. Я тоже не пытаюсь освободиться, ладонь мужчины, его тело придают мне сил. Боюсь, что если их не станут, я окончательно скачусь в бездну, наполненную отчаянием, а мне и без того все еще холодно.

Сначала мы проходит через холл, мимо охраны, под любопытными взглядами дежурной медсестры. Потом оказываемся в лифте. Мужчина нажимает кнопку третьего этажа. Двери закрываются — и мы остаемся вдвоем в маленькой металлической кабине.

По идее, у меня все внутри должно трепетать, потому что мужчина, с которым я наедине, в тишине, в закрытом пространстве он держит меня за талию, а я ощущаю его дыхание рядом… совсем близко.

Но я… ничего не чувствую.

Ничего, кроме пустоты. И усталости. И желания лечь и заснуть. Чтобы не видеть ничьих лиц, не слышать ничьих голосов, не думать ни о чем.

Лифт останавливается.

Двери открываются.

Мы выходим в коридор, в котором светлые стены, плиточный пол, запах лекарств и дезинфекции. Знакомый запах. До боли знакомый. Я провела в нем три месяца. Три месяца находилась на третьем этаже, в палате с видом на парк. Три месяца лежала под капельницами, под аппаратами, под наблюдением врачей. Три месяца, пока моя жизнь висела на волоске.

— Я часто здесь бывала, — говорю тихо, не знаю зачем.

— Знаю, — отвечает Андрей Викторович. — Я вас прекрасно помню еще с тех времен, когда вы были моей пациенткой, если вы не заметили.

Кабинет Андрея Викторовича находится в конце коридора, напротив ординаторской. В скором времени нас встречает темная дверь из натурального дерева, табличка с фамилией и должностью. Я заходила сюда много раз, когда ждала результатов анализов, когда плакала, не в силах сдержаться, когда смотрела в одну точку и думала — как жить дальше, если жить хочется, а сил нет.

Мужчина открывает дверь ключом.

Мы заходим внутрь, и я понимаю, что в его кабинете ничего не поменялось.

Большой письменный стол из светлого дерева все еще стоит у дальней стены, на столе — компьютер, стопка папок, несколько медицинских журналов, кружка с остывшим чаем. Стул у Андрея Викторовича удобный, кожаный, на колесиках. Стеллажи с книгами вдоль стен заполнены медицинскими справочниками, монографиями, толстыми томами в твердых обложках. На окне даже стоит цветок в горшке. За окном — ночь, фонари, пустая улица.

А еще в кабинете есть диван. В углу. Обитый темно-зеленой тканью.

Я сидела на нем много раз. Сжимала пальцы, смотрела в пол, слушала, что говорит врач, а потом выходила в коридор и плакала — в туалете, чтобы никто не видел. Или не плакала — смотря какой был день.

— Садитесь, — говорит Андрей Викторович, указывая на диван.

Слушаюсь и сажусь. Ноги дрожат. На моем состоянии сказывается долгий день, каблуки, напряжение, которое я даже не замечала, пока не села. Руки трясутся — прячу их в складках платья, сжимаю в кулаки, делаю вид, что все нормально.

Андрей Викторович садится за компьютер. Включает его. Ждет, пока загрузится система.

— Давайте данные, — говорит. — Фамилия, имя, отчество. Дата рождения.

Называю на автомате — четко, по слогам, как диктуют в регистратуре:

— Ларина Кристина Дмитриевна. Двадцать пятое марта… — называю год рождения.

Мужчина кивает. Вбивает в компьютер.

— Замужем? — уточняет. — Фамилию не меняла?

Вспоминаю. Кристина вышла замуж за Льва. Скорее всего взяла его фамилию. Мою фамилию — которую я носила десять лет. Мою. А теперь моя племянница — Кристина Ветрова.

— Ветрова, — говорю. — Кристина Дмитриевна Ветрова. Та же дата рождения.

Вбивает.

Компьютер думает несколько секунд. Андрей Викторович смотрит на экран. Читает. Открывает какие-то вкладки. Потом у него взлетают брови.

Мужчина молчит. Долго.

— Что там? — не выдерживаю.

— Я все расскажу вам, конечно, — говорит Андрей Викторович после долгой паузы. Отворачивается от экрана, садится так, чтобы видеть меня целиком. — Медицинскую тайну я могу нарушить только с согласия пациента или его родственников. Но в данном случае…