Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 16)

Мальчишеский голос настаивал, и командарм, чуть хмурясь, коротко рассказал о себе. Почему у него такая фамилия? По отцу, молдаванину. Где был в германскую войну? На Западном фронте. Где учился военному делу? На Пресне. Еще вопросы есть?

Вопросов не было. Командиры с восхищением смотрели на Фрунзе.

— Тогда до свидания, товарищи, — Михаил Васильевич пошел к дверям. Все вскочили, а Иван Плясунков отчаянно гаркнул: «Смирно!»

Фрунзе и его адъютант вернулись в штаб за полночь. Федор Федорович Новицкий выслушал рассказ возбужденного адъютанта и пошел к Михаилу Васильевичу.

— Я старый службист, — начал Новицкий. — Для меня дисциплина — это все. Но откуда такое уважение к дисциплине у вас, у… — Новицкий замялся.

— Продолжайте… — кивнул с усмешкой Фрунзе. — У беглого каторжника?

И потом сказал очень, очень серьезно:

— В большевистской партии дисциплина посуровей и построже, чем военная.

…История эта будет неоконченной, если не рассказать, как жил дальше и как погиб отчаянный человек Иван Плясунков.

Неизвестно, как сложилась бы судьба Ивана Плясункова, не встреться он с Михаилом Васильевичем Фрунзе. При таком горячем нраве мог бы Плясунков навсегда проститься с Красной Армией. Но Фрунзе никогда не вспоминал больше про дерзкую выходку молодого командира.

После Плясунков бывал еще во многих боях. В 1921 году часть, которой он командовал, очищала Тамбовщину от кулацких банд. Иван Плясунков попал в засаду и, окруженный бандитами, застрелился, чтобы не попасть им в руки.

ПРИКАЗ ВОЙСКАМ 4-Й АРМИИ № 40/9

31 января 1919 г.

Приказом РВСР от 26 декабря 1918 г. за № 470 я назначен командующим 4-й армией…

Товарищи! Глаза тыла, глаза рабочих и крестьян всей России прикованы к вам. С замиранием сердца, с трепетом в душе следит страна за вашими успехами. Не для захватов чужих земель, не для ограбления иноземных народов послала вас, своих детей, трудовая Русь под ружье.

Здесь, на фронте, решается сама судьба рабоче-крестьянской России; решается окончательно спор между трудом и капиталом. Разбитые внутри страны помещики и капиталисты еще держатся на окраинах, опираясь на помощь иностранных разбойников, Обманом и насилием, продажей Родины иностранцам, предательством всех интересов родного народа они все еще мечтают задушить Советскую Россию и вернуть господство помещичьего кнута.

Они надеются на силу голода, который выпал на долю центральных губерний вследствие отторжения от богатых хлебом окраин. Напрасные упования!

Сильные духом и верой в правоту своего дела — рабочие и крестьяне России идут неуклонно своим путем, и они уже не одиноки в борьбе…

И это наше дело, товарищи, дело Рабоче-Крестьянской Красной Армии! Еще одно-два усилия, и враг будет разбит окончательно.

Под сень красных знамен социалистической Советской России вернутся все ее окраины, и работники города и деревни возьмутся за мирный спокойный труд. Страна жаждет исцеления от мук голода и холода, она ждет хлеба и мира от своей армии.

Вступая ныне в командование 4-й армией, я уверен в том, что сознание важности и святости лежащего на нас долга близко сердцу и уму каждого красноармейца.

Невзирая на все попытки черных сил посеять рознь и смуту в ее рядах, армия должна пробить дорогу к хлебу, хлопну, железу, нефти и углю, должна проложить тем самым путь к постоянному прочному миру. Я надеюсь иметь в каждом из вас верного товарища и сотрудника по исполнению этой великой задачи, возложенной на нас страной. Чем дружнее будет наш напор, тем ближе желанный конец.

Я надеюсь, что совокупные усилия всех членов армии не дадут места в рядах ее проявлениям трусости, малодушия, лености, корысти или измены, В случае же проявления таковых суровая рука власти беспощадно опустится на голову тех, кто в этот последний решительный бой труда с капиталом явится предателем интересов рабоче-крестьянского дела.

Еще раз приветствую вас, своих новых боевых товарищей, и зову всех в дружной, неустанной работе во имя интересов трудовой России.

НАЧДИВ-25

Из Москвы на имя командующего 4-й армией пришла такая бумага:

Прошение

Прошу Вас покорно отозвать меня в штаб 4-й армии, командиром или комиссаром в любой полк. Преподавание в Академии мне не приносит никакой пользы, что преподают, я это прошел на практике… Прошу еще покорно не морить меня в такой неволе… Я хочу работать и помогать Вам… Так будьте любезны, выведите меня из этих каменных стен.

О Чапаеве в 4-й армии говорили разное. Что он человек исключительной храбрости. Что он самодур и никакой дисциплины не признает. И Фрунзе колебался — вызывать или не вызывать Чапаева. Но потом согласился — пусть выезжает в 4-ю армию.

Признаться, он ждал, что увидит лихого чубатого рубаку. И когда однажды заметил в штабе сухощавого подтянутого командира пет тридцати, то никак не мог предположить, что именно этот командир через минуту войдет к нему и по всей форме отрапортует:

— Разрешите представиться. Чапаев. Прибыл в ваше распоряжение.

Фрунзе внимательно приглядывался к Чапаеву. А тот сел картинно, как перед фотографом, поставил меж колен отличную кавказскую шашку в серебре, положив руку на чеканный эфес.

— Вы были посланы в Академию генерального штаба? — расспрашивал Фрунзе. — Почему решили оставить академию?

— С науками справимся потом. Сначала с белыми. По моим расчетам, сейчас самое время наступать.

— А почему сейчас?

— Весна начинается. Распутица. Она Колчака придержит, особенно артиллерию. Тут можно ударить! — и Чапаев повел рукой, показывая, как славно можно ударить.

— Распутица в этих краях долгая! — оживился Фрунзе. — Местные жители говорят, что месяц, а то и больше. Хорошую обещают нынче распутицу…

— Значит, вы уже спрашивали… — усмехнулся в усы Чапаев.

Разговаривая с Чапаевым, Фрунзе все больше убеждался в том, что Чапаев и есть тот самый командир, который ему сейчас позарез нужен, которого он поставит в острие клина, разрубающего липию белых. И войдет этот клин в колчаковскую армию, как нож в масло…

Фрунзе назначил Чапаева начдивом — начальником 25-й стрелковой дивизии. А комиссаром к нему послал Дмитрия Фурманова, которого знал еще по Иваново-Вознесенску. Фурманов вместе с Михаилом Васильевичем работал в Иваново-Вознесенском Совете, а потом и в военном округе.

В Чапаевскую дивизию направил Фрунзе Иваново-Вознесенский рабочий полк. Бойцы в этом полку были необстрелянные, но Михаил Васильевич верил в своих ткачей. Для него рабочий полк был все равно что гвардия.

Чапаев со своими старыми боевыми товарищами — лихими кавалеристами встретил ткачей насмешками, уж очень потешно иванововознесеицы садились на коней. Но в первом же бою рабочий полк завоевал доверие и уважение начдива. Чапаевские лихие рубаки то устраивали митинги в окопах, то вступали в перебранку с командирами. А у ткачей были четкий порядок и революционная дисциплина.

Поглядывая на ткачей, Чапаев начал подтягивать и другие полки. Именно на это и рассчитывал Фрунзе, когда давал Чапаеву рабочую гвардию.

А вскоре случилось, что с жалобой на Чапаева прискакал один из командиров 25-й дивизии:

— Чапаев застрелил бойца. Без суда. Во всех полках возмущены его самовольством.

Самовольство, самодурство Фрунзе ненавидел.

— Разыщите Фурманова, — приказал он адъютанту.

— Такой случай был… — взволнованно говорил по телефону Фурманов. — Повторяю… Был. Но с жалобой на Чапаева не согласен. Повторяю… Не согласен категорически! Боец не подчинился приказу. Во время боя!.. Чапаев потребовал. Боец вступил в пререкания. Вот-вот могли налететь белые. Чапаев был вынужден стрелять. Иначе из-за этого паникера и труса погибли бы сотни бойцов…

Михаил Васильевич вызвал командира, прискакавшего с жалобой на Чапаева:

— Все, о чем вы написали, вы видели собственными глазами?

— Да! — ответил тот.

Фрунзе испытующе посмотрел на командира:

— На месте Чапаева вы бы так не поступили?

— Разумеется! — воскликнул командир.

— Можете идти.

Командир вышел, уверенно позванивая шпорами. Фрунзе долго сидел один. Потом вызвал адъютанта.

— Доносчика и труса, который только что был у меня, из армии отчислить.

ПРИКАЗ 021

В Заволжье пришла весна — стремительная, как чапаевская конница.

Весна за несколько дней провела разведку — про чертила на белой карте степи черные линии дорог, обозначила проталинами все пригорки, обвела голубыми лунками деревца в небольших степных рощицах. А потом хлынуло обильное весеннее солнце, и вот уже ни пройти ни проехать по дорогам — распутица. Только по ночам топкое месиво сковывал ненадолго мороз, и тогда заледеневшая дорога звенела под конскими копытами как чугун.

Вот такой морозной безлунной ночью мчался по степной дороге всадник, закутанный казачьим башлыком по самые глаза. В его полевой сумке был подписанный Фрунзе приказ 021 — секретный приказ о решительном наступлении, с точными данными о расположении и передвижении всех частей.

Где-то у самой линии фронта его задержал разъезд красных:

— Кто такой? Куда торопишься?

— Комбриг-74, Авалов, — отрывисто бросил всадник.

Посветив спичкой, молодой командир просмотрел документы: все было законно, по форме — Авалов, командир 74-й бригады 25-й дивизии.