Ирина Стрелкова – Меч полководца (страница 15)

— Федор Федорович, — спросил он Новицкого, — не будем говорить обиняками. Скажите по-военному, по пунктам: почему вы отказались командовать армией? Почему настаивали, чтоб назначили меня?

Новицкий ответил, глядя прямо в глаза:

— Не решился взять на себя ответственность как бывший офицер царской армии, к которому бойцы будут относиться с недоверием. Это раз. Убежден, что вы отличный организатор. Это два. Верю в ваш военный талант. Это три.

КОМАНДАРМ-4

По частям 4-й армии Восточного фронта пронесся слух, что едет новый командующий, бывший царский генерал фон Фрунзе.

В ту пору по всему Заволжью разгулялись бураны. Морозы стояли такие лютые, что не нальешь воды в кожух пулемета — она сразу превращается в лед.

Никакого перемирия между красными и белыми, конечно, быть не могло, ио все же военные действия временно приостановились, части засели по деревням и станицам. Красные больше по деревням, где жил народ победнее, а белые — по богатым казачьим станицам.

Бойцы отдыхали, дисциплина кое-где ослабла, и этим воспользовались кулацкие сыпки, которых немало было среди мобилизованных в Красную Армию крестьянских парней.

Когда пришел приказ начать наступление на белых, в одном из полков 4-й армии вспыхнул бунт. Взбунтовавшиеся убили командира полка и комиссара. На переговоры с полком приехали товарищи из Реввоенсовета армии.

Они были зверски растерзаны…

Михаил Васильевич Фрунзе прибыл в штаб 4-й армии дней через десять после этих трагических событий. Вместе с ним приехал новый начальник штаба Федор Федорович Новицкий.

— В такой ситуации я вам не советчик, — признался Новицкий. — Во всем своем прошлом военном опыте не нахожу примера, как должен поступить военачальник, когда противник нажимает, а наша армия бурлит, митингует и совершенно не готова принять бой.

С немалым беспокойством ждал Новицкий, с чего начнет Фрунзе, как будет действовать в такой отчаянной, опасной ситуации. А новый командарм-4 всего лишь пару дней пробыл в штабе армии, стоявшем в Самаре. Выслушал сообщения штабистов и приказал закладывать сани: он поедет в Уральск.

— Не советую, — предупредил бывший начальник штаба. — Как раз в Уральске самые ненадежные, самые недисциплинированные части. Мало ли что может случиться…

— Я приехал командовать, а не заливать штаб слезами, — резко ответил Фрунзе.

Выехали без охраны, втроем: Фрунзе, Новицкий и адъютант командарма.

Ехали, завернувшись с головой в длинные косматые тулупы. На ночлег останавливались в селах. Михаил Васильевич подолгу расспрашивал хозяев о том, сколько у кого земли, сколько скота.

— Зачем вам все это? — спрашивал Новицкий.

— Надо знать условия, в которых воюем, — отвечал Фрунзе. — В этой войне придется брать не только высоты и водные рубежи. Гражданская война идет внутри каждой деревни. Кстати, вы обратили внимание? Все деревни здесь в низинах, а казачьи станицы — на пригорках. Как крепости стоят; убежден, что у них сверху вся степь пристреляна.

В стороне от дороги они увидели занесенную снегом землянку с плоской крышей.

— Сюда заезжать не стоит, — сказал возница. — Здесь зимовка киргизов[6].

— Почему же не стоит? — оживился Михаил Васильевич.

Сани свернули к зимовке. Навстречу кипулись злые тощие собаки. Приоткрылась дверь, запахло кислым молоком и овечьей шерстью. Выглянул хозяин, развел руками; мол, по-русски не понимаю.

— Аман ба? — приветствовал его Михаил Васильевич на киргизском языке, знакомом с детства. — Мал, джан аман ба? Кол, аяк тынш ба?[7]

— Аман, амап… — обрадовался хозяин зимовки и засуетился, захлопотал, приглашая в дом.

Михаил Васильевич долго разговаривал с ним. Про пастбища, про то, какую весну предсказывают старики.

В Уральск они приехали ночью. Нового командарма никто не встречал. По всему городу шла неугомонная беспорядочная пальба.

— С кем перестрелка? — спросил Фрунзе встретившегося красноармейца.

— Огонь по богу! — засмеялся тот. — Празднуем!

Новицкий ужаснулся.

— Послушайте, они же миллионы патронов за ночь выпустят!

Командарм и его спутники переночевали в гостинице. На другой день Фрунзе приказал вывести на смотр все части Уральского гарнизона.

Б Уральске стояли две бригады. Командир одной из них, Иван Плясунков, был молод, всего 23 года, и имел привычки самые партизанские. Дисциплины не признавал и старался держаться с бойцами по-свойски, чтобы никак не походить на офицера — настрадался он сам от этих офицеров, когда служил в царской армии. Однажды случилась с Плясунковым даже вот какая история. Когда бригада стояла на отдыхе в одной из деревень, красноармейцы, чтобы размяться, затеяли «стенку» — жестокий кулачный бой. Плясунков и не подумал запретить «стенку». Наоборот, кинулся в самую гущу, чтобы показать и силу свою, и отвагу, и крепость кулаков.

При таком характере, конечно, человеку не очень по душе само слово «смотр». Какое-то старорежимное генеральское слово. «Похоже, — думал Плясунков, — что этот Фрунзе и вправду «фон» и вправду бывший генерал».

А назавтра Плясункова с утра взяла горькая обида. Он получил приказ отправить в штаб взятый им в бою у белых военный оркестр — голосистые сверкающие трубы, гулкий барабан, звонкие литавры. Пушку и ту было бы ему легче отдать, чем оркестр.

Мрачный выехал Плясунков во главе бригады на городскую площадь. Там ему указали место на левом фланге. «Почему на левом? — возмутился он. — А кто на правом стоит? Мы Уральск брали — нам и правый фланг».

Обида на обиду. И вот уже показалось Плясункову, что он целый час тут на площади, на лютом морозе стоит. А генерала нет и нет. Да чего его ждать!

Плясунков приподнялся на стременах, скомандовал своей бригаде:

— По квартирам марш!

Бригада ушла. Другие части остались на площади. В назначенный час появился командарм и приказал начать смотр. Части вразброд двинулись мимо сидящего на коне командарма.

После смотра Фрунзе собрал командиров:

— В частях нет порядка, нет дисциплины. Кто разрешил уйти одной из бригад?

Командиры смотрели на Фрунзе неприязненно: «Нечего заводить у нас старорежимные порядки, смотры и парады. Не царское время. В бою мы не подведем. а маршировать перед его превосходительством не желаем».

Плясункову, конечно, рассказали, что новый командарм им недоволен. На другой день к Фрунзе прискакал ординарец из бригады Плясункова, привез запечатанный пакет:

«Срочно. Секретно. Предлагаю прибыть на собрание командиров для объяснения по поводу ваших выговоров нам за парад».

— Передай, что ответа не будет, — сказал Фрунзе ординарцу.

Через два часа тот снова прискакал со второй запиской: «Требуем, чтобы командарм явился на собрание».

Командарм приказал седлать коней. Новицкому предложил остаться. С собой взял только адъютанта.

В городе продолжался беспорядочный огонь «по богу». У штаба бригады никто не встретил нового командарма. Адъютант привязал коней и следом за Михаилом Васильевичем поднялся на высокое крыльцо.

В большой комнате было накурено до синевы. Над единственной лампой поднимался столб копоти.

Когда Фрунзе вошел, все сразу замолчали. Плясунков не скомандовал «встать», не подошел с рапортом. Всем видом показал, что Фрунзе ему не командир.

Командарм сел на скамью.

— Кажется, я кого-то перебил? Продолжайте.

И тут как прорвалось. Закричали, перебивая друг друга:

— Мало вас учили! Царским генералам подчиняться не хотим.

Кто-то демонстративно тащил шашку из ножен, кто-то расстегнул кобуру револьвера. Плясунков со злорадной усмешкой следил за командармом: сейчас заюлишь, ваше превосходительство, запросишь прощения!

Адъютант на самом деле испугался за командарма. Черт их знает, кто там сидит по темным углам, с какими мыслями, с каким тайным заданием от белых, А Михаил Васильевич как нарочно подошел ближе к лампе — весь на свету.

— Я прибыл сюда не как командующий армией. Командующий на такие вызовы не является. Я пришел как коммунист. Пришел, чтобы сказать: самым беспощадным образом буду бороться за дисциплину. Без дисциплины — нет и не может быть армии!

Он помолчал. Тишина была напряженная. И тогда командарм, чуть подавшись вперед, закончил:

— Я в ваших руках. Можете сделать со мной что хотите. Но предупреждаю: если еще раз получу такое приглашение, как сегодня, буду считать это самым тяжким воинским проступком, заслуживающим самого сурового наказания.

Стало тихо. В такие мгновения люди раз и навсегда принимают решение. С кем они. За кого. Против кого. Во имя него.

В такие мгновения испытывается и воля тех, кто берет на себя право распоряжаться судьбами, жизнями тысяч людей. Фрунзе это знал. Ради этого пришел сюда. Пришел, чтобы сразу дать бой анархии, разваливающей 4-ю армию.

Еще не было сказано в ответ ни слова. Но если прятался где-то в углу предатель, то час свой он упустил. Напряжение исчезло. Командарм по-деловому начал рассказывать, какое положение во всей стране, какое на Восточном фронте. Теперь Фрунзе говорил уже не резко, как вначале, а доверительно, спокойно и очень для всех понятно. Когда командарм кончил, какой-то голос, совсем мальчишеский, спросил:

— Кто вы? Генерал или коммунист?

Командарм засмеялся. Он не притворялся, что ему смешно, а хохотал от души, взявшись руками за ремень.