Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 32)
Явилась от Зейнеп служанка с большой чашкой кумыса. Трубников через силу стал пить, испытывая отвращение и к вкусу, и к запаху. Чокан спал. Он вышел из юрты только к полудню, объявив, что дал зарок ничего не делать, ничего не читать, ничего не писать, одним словом, не изнурять умственных способностей — в этом и будет заключаться лечение по способу, полученному Чоканом еще в юности от одного сибирского доктора, человека умнейшего в своем роде.
Пришли от Чингиса звать русского гостя к чаю. Трубников сразу полюбился хозяевам большой юрты рассказом подробным о петербургском житье-бытье Макы. Чаевничали сидя на ковре, за разостланной белой скатертью, и чайный прибор был из серебра, и на серебряных же подносах лежали груды фисташек и разного печенья. Кроме знакомого уже ему Жакупа, Трубников увидел других братьев Чокана: чем-то недовольного Кокуша, болезненного Козыке, толстячка Махмуда. По взглядам, по жестам, по репликам угадывались непростые отношения в валихановской семье. В обращении к отцу лишь у Чокана проскальзывали нотки противоречия. Остальные выражали только повиновение и послушание, разве что Кокуш иной раз — как бы уча отца — произносил нечто начетническое.
После чая принесли вареную баранину на плоском деревянном блюде. Чингис своими руками положил русскому гостю лучший кусок, с удовольствием толкуя, что жизнь в степи принесет Трубникову — а тем более Чокану — полное выздоровление.
К вечеру юрты были разобраны, и аул заночевал под открытым небом, готовый на заре двинуться в путь. Козыке привел к Чокану друга своего, молодого певца. Козыке и сам был изрядный музыкант. Всю ночь в таборе Чокана звучали то домбра, то кобыз, то сыбызга, песни пелись старинные и складывались новые — не такие, как у Орунбая, а вольные степные песни.
Назавтра с первым лучом солнца Жакуп сотворил утренний намаз, и аул тронулся в путь. Противу русского обычая одеваться в дорогу поплоше, все принарядились празднично. Молодые женщины в высоких остроконечных шапках, шитых жемчугом, вели связки по семь-восемь верблюдов. Нарядные девушки гарцевали верхом не хуже джигитов, и серебряные шолпы звенели в их косах.
Едучи в одном из тарантасов, Трубников видел, что кочевой аул растянулся на всю степь, сколько хватал глаз. И воображалась картина всеобщего счастья, благоденствия, свободы, равенства, братства — от времен стародавних и на веки веков, — что не могло быть правдой и не было ею. Трубников с тревогой поискал глазами Чокана. Чокан ехал верхом на статном огнехвостом скакуне — не на том ли, которого резал минувшим летом из деревянного чурбачка истосковавшийся по дому Макы?
В конце лета кочевые аулы, завершая предписанный природой степной круговорот, возвращались по своим зимовкам. Трубников чувствовал себя здоровым. Абсолютно здоровым! И следа не осталось от проклятой петербургской болезни! Он знал это без доктора — по своей эгоистической радости. В Сырымбете приглашенный кокчетавский военный лекарь прилежно выстукал Трубникова и развел руками: "Степь совершила чудо!"
Он может вернуться в Петербург — к друзьям, к общему делу. Приедет, взбежит, не задыхаясь, к Потанину на чердак, закричит во все здоровое горло: "Степь совершила свое чудо!"
— А что Чокан? — спросит Григорий Николаевич.
Как он ответит Потанину? Чем объяснит, отчего Степь, такая добрая к заезжему петербуржцу, не поставила на ноги сына своего, плоть свою Чокана Валиханова? Чокану не полегчало здесь настолько, чтобы он мог уехать. Да и полегчало ли ему вообще? Какие соки — кроме добрых и здоровых — текут здесь к нему, не давая покоя?
С чувством какой-то своей вины простился Трубников в Сырымбете с гостеприимным валихановским поместьем.
Алтын-Эмель
Местом ссылки ему назначили укрепление Верное. Трубников ехал туда с надеждой на скорую встречу с Валихановым. Последнее от него письмо пришло из Верного. Чокан писал, что поселился у давнего приятеля своего Тезе-ка и намерен поискать в Степи следы загадочного Н. Н. да заодно спросить у одной девушки — ее зовут Айсары, — не согласится ли она выйти замуж за кокандского купца Алимбая.
За шутливым, ироническим тоном угадывалась в письме глубокая усталость.
Вести, которые приходили от Чокана прежде, были подряд неутешительными. Он поссорился с отцом, отказавшись жениться на дочери влиятельного султана тургайских казахов Ахмета Джантюрина. Старый Чингис объявил во всеуслышанье: "Я не буду больше воспитывать своих детей по-русски. Они портятся".
После ссоры Чокана с отцом оживились степные слухи, порочащие молодого султана. В красочных подробностях рассказывалось, как он обманул русского царя, не поехал в Кашгар, отсиделся в горах, наплел разных небылиц, но царь узнал правду и велел ехать второй раз, а Валиханов сказался больным. Слухи неожиданно нашли подкрепление, когда один офицер из Генерального штаба появился в Семиречье, чтобы проверить кашгарские маршруты Валиханова. Офицер подтвердил, что маршруты точны отменно, но кто в Степи о том подтверждении мог узнать? Зато все видели, что Чокан не бреет голову и не совершает омовения пять раз в день, как полагается правоверному мусульманину. Местным султанам и богачам из "черной кости" он делал замечания за то, что они жестоко обращаются со своими бывшими рабами, и это было растолковано как "слабодушие". И особенно досаждал степным правителям интерес Чокана к казахам-беднякам, бросившим родные аулы и подавшимся, кто в батраки к богатым станичникам, кто в рабочие на соляные промыслы, на рудники.
Писал Чокан в Петербург и о неудавшейся своей попытке сделаться старшим султаном [28] и примером своим показать землякам, чем может быть полезен Степи образованный правитель. На выборах старшего султана Атбасарского округа Валиханов, несмотря на все пущенные про него слухи, одержал верх над соперником. Жила, значит, в Степи надежда, что при Валиханове начнутся перемены к лучшему.
Однако его соперник, жулик отменный, поспешил стакнуться с Ивашкевичем и Кури, сунул им крупную взятку, и — вопреки закону степному, законам русским, вопреки энергическим протестам влиятельного в Омске Гутковского — Валиханов не был утвержден в должности старшего султана, а в приказе написали, что он сам отказался по болезни. История эта из писем Чокана проникла в петербургские газеты — но что пользы? Гутковский обрел кучу неприятностей, а прохвоста все же сделали старшим султаном.
Атбасарское поражение Валиханова развязало руки всем его недругам — и в омских канцеляриях и в степных аулах. Его травили и обкладывали со всех сторон, донимали мелкими придирками и аульными сплетнями, одна нелепее другой.
С отчаянья Чокан подался в отряд генерала Черняева, шедший от Семипалатинска на Ташкент. Он писал друзьям в Петербург, что едет добыть новый чин и орден. То ли Чокан по обыкновению издевался над собой, то ли на самом деле искал такого способа доказать Степи, что крылья ему не подрезали в Атбасаре? Кто знает... Отправившись воевать, он наконец-то избавился от крысы в доме — Сейфулмулюкэв запросился хоть куда, только не в опасный поход.
В Семипалатинске Валиханов встретил зоолога Северцева и других ученых — Черняев собирал представительную свиту. Чокан надеялся, что окажется полезен для переговоров, способных предотвратить ненужное кровопролитие. Но после штурма Аулие-Ата [29], где Черняев допустил бессмысленную жестокость, Валиханов покинул отряд, и с ним ушли еще несколько офицеров.
Ему больше не хотелось делать карьеру. Пусть ее делают другие. Например, Ибрагим Джаикпаев, старший султан Акмолинского округа. Джаикпаев в одно время со старым Чингисом Валихановым выхлопотал себе и роду своему потомственное дворянство. Вместе стояли их имена в бумаге, пришедшей в Омск из Департамента геральдики. Осчастливленный Ибрагим Джаикпаев с радостью возглавил Казахский национальный отряд, посланный в Польшу для участия в подавлении польского восстания.
А где был в ту пору Чокан? Жил в ауле Тезека и с горечью писал губернатору Колпаковскому: "...правительству нужен народ, а не султаны, ибо математически 100 вернее, полезнее, чем 10".
Вести о жизни Валиханова, о его борьбе и его злоключениях приходили в Петербург все реже. И не было уже в столице Макы. Он закончил училище глухонемых, послужил недолго в Петербурге по рисовальной части и уехал домой. Перед отъездом он подарил Соне самое ценное, что имел, — рисунок Шевченко. Кажется, ему не хотелось уезжать, но пришел строгий приказ отца.
Провожая Трубникова в вечное изгнание, Соня вручила ему письмо с пожеланиями счастья Чокану Чингисовичу и той, у которой такое красивое имя, — Айсары.
По дороге в Верное — через Омск — Трубникову не удалось свидеться с Потаниным. Григория Николаевича и Ядринцева арестовали в Томске по обвинению в противоправительственных действиях. Заодно им поставили в строку и организацию в Петербурге тайного "сибирского кружка". Это был уже второй арест Потанина. Первый случился в Петербурге после студенческих волнений. Потанин отсидел два месяца в крепости и был принужден воротиться в Сибирь. Семенов бросился хлопотать за своего любимца, и удалось определить Потанина в экспедицию астронома Струве, отправлявшуюся на Зайсан. Но Григорий Николаевич не оставил своей деятельности по просвещению Сибири, включив сюда и пропаганду социализма. Теперь ему, несомненно, грозила каторга.