Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 33)

Трубникову в Омске вдруг повезло. Ему предложили добираться до Верного вместе со Степной комиссией, недавно организованной для составления проекта положения об управлении Степью. Комиссия выехала из Омска еще в июле, а теперь, в начале сентября, ее можно было нагнать в Семипалатинске.

Трубников и не знал, кому обязан такими послаблениями — уж не Чокан ли за него хлопочет? Но то оказался не Чокан, а Макы. Он явился к Трубникову этаким изящным петербуржцем, заметно выделяющимся среди медвежеватых омских канцеляристов.

— Где Чокан? — нетерпеливо писал на листке Трубников. — Как мне Чокану дать знать, что я в Верное еду?

Горькое недоумение увидел он на круглом милом лице. Такое знакомое, детское недоумение: разве вы ничего не знаете? Макы покачал головой, и слезы потекли по его щекам.

Чокай умер еще весной в ауле Тезека, в урочище Кочен-Тоган, неподалеку от Алтын-Эмеля, от ворот своей славы. Он умер, едва перешагнув год, когда, по предсказанию Достоевского, мог бы так устроить судьбу свою, что был бы необыкновенно полезным своей родине.

Перед смертью Чокан написал отцу прощальное письмо. Макы показал Трубникову русский перевод, он носил его с собой: "Устал, нет никакой силы... Мне больше не суждено повидаться с моими дорогими родными и друзьями... Это будет мое последнее письмо. Прощайте, обнимаю всех... увезите к себе мою бедную Айсары, не оставьте ее без внимания и заботы".

Трубников читал, и строки расплывались, и листок дрожал в руке.

— Потанин уже знает?

Макы кивнул: знает.

Макы немного поведал о себе. Начальством приставлен к исполнению географических карт. Женился. Он был все тот же добрый и деликатный Макы, но что-то погасло в нем. Рисовать бросил, только режет по дереву затейливые вещицы.

Он пристроил Трубникова с почтарем, едущим в Семипалатинск, проводил за город. Трубников и Макы крепко обнялись на прощание. Тоскливо стало на душе у Трубникова, когда, оглянувшись напоследок, увидел он из вольной Степи ограду Мертвого дома... А что впереди? Ему вспомнилось, когда он впервые услышал про укрепление Верное десять лет назад, гимназистом, от солдата отставного Назара. И не думал, не гадал, что сам побывает...

Трубников поспел застать Степную комиссию в Семипалатинске. Чиновники комиссии тонули в грудах жалоб, текших сюда со всей Степи. Жалобы на русском языке, жалобы на казахском. Поражала всероссийская святая вера в челобитие, в бумагу...

В Семипалатинске Трубников очутился в компании писцов и толмачей, в обществе шершавом и нечистоплотном. Высшие чины комиссии жили отдельно. Однажды Трубников был послан к начальству со связкой занесенных по реестрам жалоб. В комнате, куда он вошел, за столом, заваленным бумагами, сидели несколько человек. Один из чиновников, седой, с исхудалым острым лицом, воскликнул, схватившись руками за голову:

— Господа! Как нам не хватает сейчас Валиханова! Только он мог бы разобраться в хаосе взаимных обид и претензий!

Обида обожгла Трубникова.

— А вы уверены, — обратился он к остролицему, — что такой человек, как Чокан Чингисович Валиханов, стал бы сотрудничать с вами?

Чиновник недоумевающе поднял глаза на Трубникова: а ты что за птица? Потом медленно снял очки, медленно принялся тереть стеклышки белоснежным платком.

— Чокан Чингисович, — глухо заговорил чиновник, — готов был проскакать сотни верст или просидеть сотни ночей над бумагами, когда бывала от того хоть какая-нибудь польза казахам. И он стал бы сотрудничать с комиссией, даже видя многие ее недостатки. Вы его не знали, молодой человек!

— Нет! — тихо сказал Трубников. — Я его хорошо знал...

Он вот чего не знал до этого, что седой службист с острым лицом и есть Карл Казимирович Гутковский, корпусной учитель Чокана и друг его верный.

По заботе, какую стал с того дня проявлять о нем Гутковский, Трубников мог измерить всю силу привязанности к Чокану старого знатока Степи, начальника сибирских киргизов.

— Что за ум! Что за душа! — говорил Гутковский, и глаза его за стеклышками очков становились несчастными.

От Гутковского Трубников услышал об одной из последних встреч Чокана с Потаниным.

Было это в Омске, в 1863 году, когда воротилась из путешествия экспедиция Струве. Встречу экспедиции праздновали в благородном собрании. Пришел и Чокан. Струве начал говорить о том, что киргизы ненавидят казаков. Валиханов его перебил, губы Чокана дрожали. Он взглянул ласково на Потанина, а затем встал и сказал Струве: "Что у киргизов нет ненависти к лучшим представителям казачьего войска, я желал бы засвидетельствовать. Я, как киргиз, поднимаю бокал и целую моего друга казака!" И друзья, обнявшись, поцеловались.

— Он был человек высоких стремлений, — говорил Гутковский глухо и печально. — Чокан не исповедовал фатализма, свойственного Востоку. В нем не было практической самоуверенности, которая нам, русским, так неприятна в характере человека Запада. Он был переменчив, то резок, то печален, но всегда гармоничен, как античный герой. Или как человек будущего.

...Комиссия покинула Семипалатинск и двинулась долгим караваном на юг, почти повторяя — это знал Гутковский — путь мусабаевского каравана. Дорога шла каменистой степью. За Аягузом по настоянию Гутковского свернули к могиле двух влюбленных. Трубников увидел пирамиду из плитняка и три каменных изваяния. Стоя перед самым поэтическим памятником на земле, Трубников с надеждой думал, что когда-нибудь уровень культуры народов будет определяться не грамотностью и не производством товаров или других мирских благ, а отношениями между людьми, мерою дружбы, мерою любви... Он достал Сонино письмо Чокану, спустил в щель меж плитами памятника. Дунул ветер, и конверт с шорохом ускользнул в глубину.

...Миновав озеро Алакуль, комиссия направлялась дальше на юг.

Гутковский, пригласив Трубникова к себе в тарантас, рассказывал, как незадолго до смерти Чокана полетел донос в Петербург, будто Валиханов и тесть его, полковник Тезек, готовят измену России и вступили в сношения с владетелем Кашгара Якуббеком, а тот с англичанами в сговор подался...

— Откуда взялись еще и такие слухи? — тонкие губы Гутковского раздвинулись в еле заметной улыбке. — С приездом Чокана аул Тезека стало навещать слишком много людей, в том числе и подозрительных. Посланцы от киргизских родов, еще не перешедших в русское подданство. Гонцы от повстанцев, поднявшихся против маньчжурской династии. Может быть, приходил кое-кто и от Якуббека... Чокан сидел в богом забытом ауле, но все хитросплетения среднеазиатской политики были у него как на ладони. Егор Петрович Ковалевский не зря называл его кашгарское донесение гениальным. И вряд ли Чокану имелся смысл излишне откровенничать с верненским начальством. Кашгар его многому научил. Однако, согласитесь, приятно ли начальству иметь у себя под боком такого загадочного степняка? Ведь Чокан продолжал числиться по Генеральному штабу и по Азиатскому департаменту.

В Верном воспользовались доносом и стали хлопотать о высылке Валиханова из аула Тезека. Однако омский "хан" испугался возможности заполучить Валиханова в Область сибирских киргизов и принялся строчить в Петербург, чтобы Чокана перевели на службу в какой-нибудь из полков внутри империи... В Тверь... В Тамбов... Но еще неизвестно, как посмотрел бы на все это Егор Петрович Ковалевский. — Гутковский тяжело вздохнул. — Позволю себе, Аркадий Константинович, остаться при мнении, что высылка Чокана могла быть лишь... в Петербург. Да!.. Кабы не болезнь... Сколько он мог еще сделать для науки, для России, для родного народа...

— Он вылечил меня, а сам не излечился! — горько возразил Трубников. — Не только болезнь его убила. Не только...

В сопровождении джигитов на приземистых степных лошаденках ехал навстречу на высоком коне маленький головастый человек в парадной форме армейского полковника.

— Вот и Тезек! — обрадованно воскликнул Гутковский.

Знаменитый Тезек. Приятель Петра Петровича Семенова! Соперник загадочного Н. Н.! Союзник в последних предприятиях Чокана! Трубников глядел на маленького полковника-казаха во все глаза.

Тезек обедал с главным начальством Степной комиссии. Как все хитрые люди, он часто хохотал. Несомненно, разыгрывал простака и, несомненно, добивался, чтобы в простоту его никто не поверил. Нарочно начать придумывать человека с чертами, противоположными валихановским, и то лучше не придумаешь.

Тезек пригласил комиссию погостить у него в ауле. Он стоял на летовке верстах в тридцати от своего зимовья, недалеко от прохода Плохой Алтын-Эмель. После знакомства с Тезеком Трубников и не ожидал увидеть в его ауле изящество и комфорт наподобие тех, что окружали его когда-то на кочевке с Валихановыми. Кош Тезека и в самом деле оказался поплоше, на жердях висели кровавые куски баранины, чего Чингис у себя в юрте ни за что бы не допустил.

"Неужто здесь в таких условиях умирал Чокан?"— Трубникову стало тяжко, нехорошо, больно.

Чиновники комиссии остались разглядывать богатую Тезекову коллекцию оружия, азиатского и европейского, допотопного и новейшего, а Трубников ушел. Обходя беспорядочно разбросанный табор, он заметил юрту, выделявшуюся среди прочих опрятностью и щегольством: белая, обложенная понизу циновками из камышинок, узорчато оплетенных шерстью. Трубников остановился полюбоваться дверьми — двумя створками деревянными, резными, с инкрустацией. Вдруг створки откинулись в стороны, и вышел Жакуп, брат Чокана.