Ирина Сон – Небо примет лучших (страница 21)

– Всё равно это ужасно…

– Это жизнь.

– Это неправильная жизнь! – я оглянулся, споткнулся и налетел на палача.

Тархан схватил меня и, кажется, разозлился – глаза потемнели, а невыразительное лицо окаменело ещё больше. По коже пробежали мурашки. Горло перехватило спазмом. Я едва не шарахнулся. Тархан взглянул в мои глаза и сделал шаг назад, ослабив хватку.

– Возможно, ты прав. Но народ сделается непослушным, если о нём хлопотать чрезмерно много. Это просто нужно принять, – мягче сказал он, разгладив на мне складки наряда. – Дворянский сын должен сохранять полное спокойствие, чтобы вселять уверенность и уважение в сердца черни.

Я покосился на проходящую мимо компанию и прошептал:

– Тархан, я уже давно не дворянский сын.

– На крестьянина ты не похож, – заметил палач. – А когда снимешь жреческие одежды, нам станет очень трудно объяснить, что ты делаешь рядом со мной.

– И правда, – задумчиво согласился я. – Что я делаю рядом с тобой? Пожалуй, нам стоит разойтись в разные стороны прямо сейчас, чтобы не вызвать ненужные вопросы, а тебе – не наживать неприятности.

Тархан хмыкнул:

– Ты сгинешь за первым поворотом.

Я подумал и признал его правоту. О мире мне было известно преступно мало.

– Дворянский сын. Дальний родич, прислужник палача, – предложил Тархан. – Это недалеко от истины.

Я в ужасе замотал головой:

– Нет! Я лучше придумаю что-нибудь другое.

В тёмных глазах мелькнуло неверие, словно Тархан сомневался в моём уме. Я оскорблённо поджал губы, задетый таким отношением, и первым толкнул дверь гостиницы. Мы вошли в небольшой, заставленный столами зал. Стоял гул, слышался смех. Кто-то звал подавальщиков. Пахло застарелым потом и чем-то кислым. Я едва поборол брезгливую гримасу и растерянно огляделся, не зная, к кому подойти и что говорить.

Палач вновь пришёл на помощь, подведя меня к стойке.

– Хозяин! – крикнул он.

На зов из кухни выглянул лысеющий пухленький мужчина. Он обвёл нас взглядом, явно что-то прикинул и согнулся в угодливом поклоне.

– К вашим услугам, уважаемые.

– Комнату и обед.

Мужчинка оживился:

– Лучшие покои для господина и его спутника…

Тархан его перебил:

– Не надо. Комнату. Обычную, – и выложил перед ним серебряную монету. – И обед сюда.

Он уселся за ближайший стол. Хозяин забрал деньги и скрылся на кухне. Вскоре оттуда выскочил мелкий мальчишка с подносом и расставил перед нами тарелки с обедом: рыбный суп и овощи. Я с тоской понял, как много всего прошло мимо меня и как много нужно выучить, чтобы жить среди свободных людей. Тархан держался непринуждённо и спокойно, а у меня все слова из головы вылетели. Я даже не сообразил, что нужно заказать комнату!

Взгляд помимо воли остановился на палаче. Стало очевидно, что без него мне не разобраться. От этого понимания стало… досадно, мягко говоря. Да ещё Тархан подлил масла в огонь, когда наградил снисходительным кивком. Я не для того очутился на свободе, чтобы стать должным палачу! Как мне обеспечить обеление имени рода, если я не могу обеспечить себя? Как добираться до клана Ляо? Вот заработать самому хотя бы медяк…

От мрачных мыслей отвлекло звучание флейты и барабанов. Я вскинул голову, увидел музыкантов и не сдержал радостного возгласа:

– Ну, конечно!

Как мне это не пришло в голову сразу? Ведь музыканты нам часто играли! Почему я не подумал, что это тоже работа? И ведь я мог получить за это деньги!

– Тархан, – я с горящими глазами повернулся к палачу. – Скажи, нам хватит денег на жуань?

– Нет.

– Позволь мне не поверить. Ты, помнится, говорил, что у нас из денег лишь медяки, а сам только что расплатился за комнату и обед полновесной серебряной монетой. Я не просто так спрашиваю. Я умею играть на нём и полагаю, что смогу быстро вернуть потраченные деньги и заработать ещё. Так что, мы можем позволить себе простенький жуань?

Тархан посверлил меня неподвижным взглядом и вздохнул.

– Сначала так заработай. – Дождавшись, когда мелодия закончится, он подозвал музыканта. – Дай жуань.

Музыкант побледнел и вцепился в инструмент – до того многообещающим вышел тон.

– Будь так добр, – я с вежливой улыбкой протянул руку. – Я всего лишь желаю узнать, сколько стоит моя игра.

Музыкант округлил глаза, но жуань одолжил. Я глубоко вздохнул и вышел в середину зала. Внимание всей таверны мгновенно сосредоточилось на мне, и по спине поползли мурашки. Десятки взглядов, толпа людей, а я был беззащитен и слаб.

Но отступать уже было некуда.

– Если вам понравится игра моей скромной персоны, прошу, оцените её монетами, – кашлянул я, сел, поставил жуань, тронул струны – и по таверне поплыла старинная медленная мелодия.

Будь я героем легенды, люди непременно прониклись бы музыкой и наградили бы если не деньгами, то добротой. Но героем легенды я не был. Народ поглазел на меня, переглянулся между собой и потерял интерес. Я закончил играть и застыл на месте. Из-за дальнего угла поднялась огромная, закутанная в чёрное фигура и направилась в мою сторону. Я с надеждой взглянул на неё, однако мужчина – а под маской и плащом, несомненно, прятался мужчина – бросил мне медную монету со словами:

– Держите, досточтимый жрец, а теперь уступите место мастеру, будьте любезны!

Я поймал монетку и поплёлся к себе, раздавленный неудачей. А ведь мою игру хвалили! Меня учили лучшие! Неужели простые люди даже искусство понимали иначе?

Тархан промолчал, но он умел молчать красноречиво, как никто другой.

А мужчина в чёрном уселся на освободившееся место, отодвинул жуань и вытащил из черного чехла большой незнакомый мне инструмент: гриф длиннее, чем у жуаня, шесть струн, изгиб в форме то ли тыквы, то ли пышной женской фигуры. И по таверне разлился звук – необыкновенно сочный, приятный, сразу завороживший быстрым незнакомым ритмом.

Публика замолчала. Головы повернулись к мужчине, и по толпе пробежал благоговейный шепоток:

– Чёрный Певец! Это Чёрный Певец! Здесь! Кто бы мог подумать!

Чёрный Певец открыл рот – и я пропал. Это была не опера, это даже на простонародные песни не походило! Это было… нечто новое и удивительное – во всём, начиная музыкой и заканчивая поэзией.

– Коридор тёмен и мрачен. Я, поступью вора словно захвачен, крадусь, тая дыхание, чтобы не спугнуть то спящее давним сном, что хранить те покои должно, которые я силюсь увидеть тайком…

Чёрный певец самозабвенно пел о заколдованной девушке, а я внимал с отвисшей челюстью. И не только я! В таверне стояла такая тишина, что, казалось, можно было услышать гул огня в очаге. Чёрный Певец пел и пел. Песни сменяли одна другую: грустные и весёлые, возвышенные и вовсе без слов, но неизменно поразительные и глубокие. Он пел до хрипоты, а когда закончил, встал, поклонился и протянул пустую глиняную чашу, взятую со стола. Я даже моргнуть не успел, как та наполнилась монетами. Певец ещё раз поклонился:

– Благодарю за щедрость, – и с этими монетами подошёл к хозяину, который застыл в дверях пухлым сусликом. – Комнату и обед.

– Обед в комнату, уважаемый? – спросил хозяин и, получив кивок, засеменил впереди Певца с такой сияющей улыбкой, словно к нему спустился небожитель. – Пройдёмте, уважаемый, я покажу вам вашу комнату. Будьте уверены, вас никто не побеспокоит!

Музыкант царственно кивнул и, поправив капюшон на голове, удалился. А я остался в зале, раздавленный и ошеломлённый величием чужого таланта.

Нет, это была не зависть. Просто грусть. Я никогда бы так не смог. Музыка всегда была для меня лишь отдушиной и способом уйти от жестокости дворцовой жизни, как, впрочем, и книги. Да, я сочинял, но очень и очень редко и воспеваемого учителями упоения творца никогда не испытывал…

– Каллиграфия.

Я очнулся, отвернулся от лестницы, на которой только что исчез Чёрный Певец. Заторможенный разум не сразу осознал, что за слово произнёс Тархан.

– Что?

– Каллиграфия, – всё с тем же неизменным спокойствием повторил палач.

Я моргнул и преисполнился недоверия.

– Хочешь сказать, я могу заработать чистописанием?

Тархан, не переставая жевать, ткнул пальцем в окно.

– Вывески. Надписи. Письма. Талисманы, – он подумал и поправил себя. – Нет. Талисманы – это жрецы.

– А как?..

– Завтра, – отрезал Тархан и допил суп. – Ешь. Стынет.

Я взялся за палочки.