Ирина Сон – Небо примет лучших (страница 19)

Было так легко и хорошо, что я, кажется, плакал. Но Тархан ничего не сказал – он смотрел в огонь и ел.

Когда котелок опустел, палач поделился чаем – тем самым горьковато-соленым питьем – и охрипшим после долгого молчания голосом произнёс:

– Как будешь расследовать дело?

Я растерялся.

– Пока не знаю. Сначала нужно дойти до поместья, а там, наверное, расспрошу слуг. Когда мою семью обратили в рабство, их не тронули… Не всех, по крайней мере. Кто-то наверняка что-нибудь знает. Дальше попробую выведать правду у Ляо. Наверняка мой отец был оболган! Наверняка это какая-то интрига госпожи!

Тархан ограничился кивком, приняв ответ.

Капли бились о камни, и из-под края навеса на ноги летела мелкая водяная пыль. Не то чтобы это было неприятно – меня в тот миг восхищало всё. А вот у Тархана быстро кончилось терпение. Он сделал навес ниже, убедился, что внутрь не попадает ни одна капля, и занялся обустройством постели. Я смотрел во все глаза – впитывал науку. Та оказалась несложной: потушить костер, вытащив всё, вплоть до последнего уголька, под ливень, застелить прогретую землю заранее собранными широкими листьями, накрыть их сверху саваном, бросить вместо подушки сумку, натянуть навес так, чтобы капли свободно стекали со всех четырех сторон – и готово!

Я напрягся, когда палач подгрёб меня к себе под бок.

– Спи, – буркнул Тархан мне в макушку.

– А если кто-нибудь придёт и нападёт? – я попытался отодвинуться.

Рука палача напряглась, прижала – и от ощущения чужого тела за спиной в животе вспыхнул острый страх. Он разлился по венам холодной волной – и руки с ногами лишились сил и воли. Я оцепенел. Только и смог судорожно глотнуть воздух.

– Гроза. Дождь. Спи, – объяснил Тархан. Его слова еле пробились сквозь грохочущий в ушах стук.

А затем его тяжёлая, знакомая до ужаса рука исчезла с моей груди. Палач повернулся ко мне спиной и засопел. От облегчения у меня даже руки задрожали.

Шло время. Внутри было совсем немного места, а тёплый пятачок земли и вовсе оказался крошечным. Я успокоился и сам не заметил, как меня убаюкал шорох дождя о ткань палатки. Снился мне золотокожий бог, стоящий на перекрёстке дорог. Вода стекала по соломенной шляпе на землю и каплями падала у белоснежного подола. Пронзительные глаза всматривались в меня. Бог не улыбался. Его просто не было – он был всего лишь плодом моего воображения.

– Тебя нет, – сказал я.

Тот растаял сизой дымкой. В дорожную грязь упал белоснежный наряд, покатилась шляпа, разбрызгивая воду. Мне стало их жаль – это были хорошие вещи. Я подобрал наряд, стряхнул с соломенных полей капли – и перекрёсток залил ослепительный белый свет, лица коснулся обжигающий жар, пахнуло дымом, и с Небес раздался трубный глас, грозно объявивший мне:

– Еда!

Я открыл глаза и понял, что бьющий в глаза свет – это утреннее солнце и новый костерок, а повелительный глас принадлежал Тархану, который стоял надо мной с куском жареной птицы.

– Ешь, – он сунул мне тарелку, стоило только моргнуть.

– Но я не хочу… – растерянно объяснил я.

Есть и в самом деле не хотелось – меня мучили жажда и головная боль.

– Тогда пей, – велел Тархан и сунул бурдюк с водой прямо в губы.

Причина его поведения стала ясна, когда моё тело на попытку поднять руки отозвалось ноющей болью. Я кое-как приподнялся, жадно напился восхитительной подсоленной воды и рухнул обратно. Живот вспыхнул ноющей болью, и ладони невольно потянулись погладить. Нащупали повязки.

– Их же вчера не было! – поразился я, отдышавшись.

Над головой по-прежнему колыхался навес. Сквозь ткань просвечивало солнце и виднелся силуэт скалы. Повернув голову, я увидел ряды тел. Мы по-прежнему были на кладбище.

– Воспалились. Почистил. Не вчера, – последовал ответ от Тархана.

Не вчера? Что ж, очевидно, после лечения принца моё тело работало не так хорошо, как я привык. Ещё пару месяцев назад подобные раны зажили бы без воспалений и заразы.

Тархан подложил под спину большую сумку и помог сесть. Я облокотился на опору:

– Я всё время был в беспамятстве?

– Да. Ешь, – Тархан подал тарелку с вареными клубнями.

Пахучий пар влетел в лицо, и живот отозвался жалобным бурчанием. Я не стал капризничать и взял палочки.

– Что ж, работы много, – внезапно раздался чужой голос. – Две серебряных монеты.

Я едва не подавился. Под навес, величественно махнув просторным зелёным рукавом с серой каймой, вошёл высокий человек. Он был хорошо сложен, отличался изящными движениями и ухоженным лицом, а длинные волосы держал собранными в высоком пучке.

Знатный? Нет. Слишком простые и запылённые одежды. Знакомые одежды, на самом деле. Я их видел когда-то давно, ещё ребенком. Кажется, на похоронах деда…

В складках свободно ниспадающего рукава мелькнула затейливая метелка-мухогонка, и память услужливо напомнила, как точно такая же метелка порхала над лицом покойника.

– Вы жрец, – озарило меня, когда незнакомец шагнул, склонил голову, и то, что я поначалу принял за пучок, оказалось началом длинной, затейливо сплетённой косы. При движении она качнулась и скользнула на плечо.

– Жрец, – незнакомец поймал мой взгляд и постучал себя по поясу, показав на подвеску в виде молнии. – Жрец Владыки Гроз.

Я выдохнул. Жрецы в императорском дворце бывали, но никогда со мной не пересекались. Значит, этот человек не мог узнать меня.

«Да и откуда бы ему появиться во дворце? Он там никогда и не был!» – подумал я, когда жрец подошёл ближе и стало видно: одежда не просто пыльная, а потёртая и старая. Ни один высший чиновник не ходил в подобном.

– Доброго утра, Тархан! – поздоровался жрец. Он то и дело обмахивался метёлкой, хотя никаких насекомых вокруг не было. – Я рад видеть, что твой друг очнулся.

– Доброго утра, Ану, – Тархан не поленился, встал и отвесил поклон. – Да, Октай пошёл на поправку. Благодарю за милосердие и помощь.

– Взаимопомощь – залог выживания народа. Особенно в пору разгула нечисти. Не стоит бить мне поклоны. Лучше отблагодари Владыку Гроз за то, что направил мои стопы по вашему пути.

Взгляд жреца обратился ко мне и сделался пристальным, почти колючим. Я моментально вспомнил и о не тронутой солнцем коже, и о длинных волосах, почти под стать жреческой косе, и об ухоженных руках, не знавших тяжёлой работы… Одежды простолюдина, выданные палачом, не спасали положение. Судя по взгляду Ану, тот прикидывал, в какие именно неприятности попал знатный господин и не будет ли неприятностей и у него.

– Как ты себя чувствуешь, Октай?

– Как долго я был без сознания? – только и смог выговорить я и добавил, спохватившись: – Досточтимый жрец.

– Весть о павших пришла в мой храм два дня назад. Я добрался сюда за одну ночь. Всё это время ты не приходил в себя. Твой друг уже отчаялся, – благожелательно ответил Ану и поднял взгляд к навесу. – Но я вознёс молитву Небесам, и мой Владыка услышал меня и даровал тебе исцеление! Не забудь отблагодарить его в меру своих сил, Октай, и сделать пожертвование. Больше всего Владыка Гроз любит серебро. Если ты передашь пожертвование мне, то оно точно пойдет на благое дело.

Настороженные, полные подозрений глаза впились в палача.

– У нас из серебра лишь две монеты, – вмешался Тархан. – На оплату погребения. Осталась только медь.

Я и оглянуться не успел, как палач достал кошелёк и выудил оттуда деньги.

– Это за обряды… Это за Октая… А это – за то, что вы проводите нас до освящённого тракта…

Монеты перекочевали в руки жреца – и колючий взгляд немного смягчился.

– Ты весьма щедр. Как только справим погребение, выдвинемся в путь. Октая можно разместить в моей повозке.

Он вышел из-под навеса и направился к телам – лишь блёклый зелёный подол мотался из стороны в сторону.

– Сдаст, – припечатал Тархан, глядя ему вслед.

– А что ты ему сказал?

– Ничего.

Каменное лицо, предельная лаконичность и загадочное молчание насчёт спутника палача, который был ухожен, словно господин, и брошен вместе со всеми, как раб и простолюдин… Теперь становились ясны колючие взгляды жреца – несомненно, он принял нас за беглецов. Если не Тархана, то меня точно.

– Надо было соврать что-нибудь, – вздохнул я и вновь потянулся к еде.

Невозмутимость слетела с Тархана. Брови дрогнули, рот раскрылся, в глазах загорелось изумление пополам с возмущением:

– Жрецу?!

– Хочешь сказать, жрецам не врут?

– Конечно! – Тархан посопел и снизошёл до подробностей. – Жрецов слышат Небеса!

Я принялся жевать кусочки клубней, не чувствуя вкуса. В голове закрутились смутные мысли о жреческой жизни. И о деньгах, уплывших в благостные руки.

– Тархан, прошу прощения за неловкий вопрос, но сколько у нас монет?

– Немного, – буркнул всё ещё недовольный палач. – Десять медяков.