Ирина Соляная – Стася из таверны «Три дороги» (страница 16)

Я даже сквозь беды-невзгоды

Мгновенья любви не забыл.

Волнами вскипает Нелея,

Там высится острый утёс.

Там девушка кудри лелеет,

Там золото льётся с волос.

И гребень волшебный у девы,

И песня её непроста…

Чудеснее сказки напевы,

И слаще нектара уста…

Не слушай тех песен, не надо.

И прочь от утёса спеши,

Ведь то, что для глаза отрада,

То яд для несчастной души.

Сгубила меня Реолея,

Напрасно меня не жалей,

Ведь волны волшебной Нелеи

Могилою станут твоей».

Песня мне запомнилась быстро, стоило лишь два раза прочесть её. Я задумалась: а откуда поэт знал о том, что рыбак непременно погибнет? Может, он и сам пел эту балладу из пучины вод Нелеи? Клара закончила плести мои косы и уложила их на голове венцом. Она вытащила из матерчатой сумочки несколько шпилек и закрепила причёску.

– Осталось только украсить тебя цветами, до чего же ты хороша! – засмеялась Клара, – впору замуж за короля, если бы он не был таким греховодником!

Я тоже засмеялась, ведь замуж за короля я вовсе не собиралась. А вот появиться на свадьбе сестры теперь было не стыдно. И хотя я не видела причёски, но я пощупала крендель из волос, который заботливо соорудила мне Клара и поняла: сама бы я лучше и не сделала.

– Клара, научи меня декламировать! – попросила я, и она с радостью согласилась. Теперь пришла пора ей садиться на козлы. Усталый Карл поменялся с ней местами, и я перебралась на козлы, там было место для нас двоих. Клара решила, что будет править осликом и учить меня читать стихи нараспев. Карл тут же свалился на тюки и засопел. Я принялась вслед за Кларой, которая знала книгу наизусть, распевать балладу.

Клара показывала премилые жесты, наклоны головы. Она то хмурилась, то вскидывала брови. Я повторяла за ней, срываясь на смех. Она легонько шлёпала меня по руке.

– Это нужно для зрителей. Зрители это любят. Будь серьезнее, больше драматизма.

Я повторяла за своей учительницей, но получалось у меня не так уж хорошо. Сама себе я казалась глупой, точно мои руки были как у тряпичной куклы, а голова – глиняный горшок. И тут я почувствовала, что кто-то смотрит на меня. Я скосила глаза и увидела, что рядом с нами едет карета, лошади сбавили ход, и в окошко на меня смотрит девушка.

Она была необыкновенно хороша изнеженной красотой дворянки, не знавшей ни труда, ни забот. Прозрачная кожа, чистые голубые глаза, ротик вишенкой. В глазах девушки я прочла глубокое презрение ко мне и моей спутнице. Она смотрела на нас так, как люди смотрят на представление уродцев. Её взгляд заставил меня оборвать реплику на полуслове, и я нахмурилась.

– Что вас так заинтересовало, госпожа Миленка? – услышала я знакомый бархатный голос, и сердце моё защемило. Лицо вспыхнуло от нахлынувшего жара, я была готова провалиться сквозь землю.

В окно кареты выглянул не кто иной, как Смеян. Он удивлённо вскинул брови и набрал в грудь воздуха, словно хотел что-то сказать, но промолчал.

Я тоже промолчала и отвернулась.

– Эти особы читают мою любимую балладу придворного поэта Кажулки Сладкоголосого, – томно ответила красавица, – но делают это так… вульгарно.

– Баллада о деве Реолее написана вовсе не Кажулкой, а досточтимым Есением, придворным поэтом короля Властимила, – бесцеремонно вмешалась я в беседу господ, – но, возможно, госпожа Чашка не училась литературе так хорошо, как я и потому ей простительно не знать.

Обескураженная моей наглостью Миленка отпрянула от окна, и Смеян расхохотался и откинулся на сиденье. Отсмеявшись, он снова выглянул в окно.

– Рад видеть вас в добром здравии, госпожа Лучик, – поздоровался он, – я вижу, что вы нашли себе подходящую компанию, да и наряд вам под стать. Несомненно, статус королевы праздника вам обеспечен.

Тут уж засмеялась госпожа Чашка. Я видела, как исказилось её лицо, стало злым и неприятным. Я промолчала, рассматривая потрёпанные цветы, пришитые на старом платье. Конечно, если бы Смеян не украл моего платья… Но как бы я восседала в повозке бродячих артистов, одетая во флоранскую парчу. Клара, вытаращив глаза, не могла опомниться от нахлынувшего на неё удивления, смешанного с благоговейным страхом.

– Госпожа Лучик, – продолжил Смеян, – не соблаговолите ли пересесть в карету госпожи Чашки, где вам и надлежит быть.

– Ошибаетесь, господин гвардеец, – отчеканила я, – в этой жизни каждый занимает то место, что ему подобает.

– И возразить нечего, – кивнул Смеян.

Я не могла больше терпеть его буравящего взгляда, и неграциозно перелезла через бортик, оказавшись в повозке. Теперь, по крайней мере, я могла выдохнуть и постучать кулаками по коленкам в бессильной ярости. Меня скрывал полог повозки от насмешек Смеяна и расспросов Клары.

 Глава 11

Не знаю, сколько времени я просидела под пологом, перебирая варианты колких фраз, которые я могла бы бросить в лицо Смеяну. Про платье из флоранской парчи, которое он бесстыдно украл, про то, как по его вине я попала в такие переплёты, что двумя словами не писать. Про то, как он едет с этой напыщенной красавицей и насмехается надо мной.

Стоп! Во-первых, пакет с платьем, скорее всего, он положил в седельную сумку, а поскольку мы со Смеяном поссорились, то нет ничего удивительного, что пакет так и остался при нём. Во-вторых, он не бросал меня, а я сама не захотела ехать с ним к господину Чашке. Я только теперь удостоверилась, что он ничего не злоумышлял против меня, а действительно ехал забрать эту препротивнейшую Миленку и доставить её во владения Вильда. В-третьих, я чувствовала ревность.

Разве я могла сравниться с Миленкой? У неё была нежная кожа, а мои руки покрылись цыпками, на лице виднелся синяк, изрядно пожелтевший, заживший, но синяк! Наверное, Миленку никто никогда не ударил даже цветком. Я же получила столько побоев и колотушек за последние дни, сколько не получает и деваха в борделе Матушки Скрыни. Миленка наверняка имела утончённое образование, а я удовольствовалась только уроками своей сестры Баси и книгами в папашкиной библиотеке. Миленка была одета с большим вкусом, хоть я и не успела рассмотреть весь наряд, да и не могла этого сделать из окна кареты, но рукав дорожного костюмчика был богато вышит, а белая перчатка изготовлена из тончайшей кожи. На аккуратно причёсанной головке Миленки красовалась крохотная зелёная шапочка с пером фазана. На мне же было чужое старое платье. От злости я даже кулачки сжала!

Эта препротившейшая Миленка ехала в карете с моим гвардейцем, она любезничала с ним, жеманничала и наверняка смеялась его шуткам. Поддерживала с ним беседу о политике, музыке, предстоящем торжестве и драконий хвост знает ещё о чем. А на моих ногах даже чулок не было! А край платья изрядно обтрепался!

От злости из моих глаз брызнули слёзы, и я впервые поняла, как же я ошиблась, что не поехала вместе со Смеяном в проклятое поместье этого господина Чашки. У меня был бы целый день в запасе, чтобы болтать со Смеяном, смеяться с ним, чтобы обаять его.

Я вытерла слёзы рукавом и посмотрела на руки. Чем обаять? Цыпками? Криво обгрызенными ногтями? Синяком в пол-лица? Дура ты дура, Стаська! Кухарка из таверны, сбежавшая из-под ареста ведьма. Сиди и не шурши! Возьми нитку с иголкой да обметай обтрёпанный подол!

Я бесцеремонно порылась в сумочке Клары, где она хранила гребешок и шпильки, вытащила моток ниток и иголку, и усердно начала прямо на себе обмётывать край юбки и покрепче пришивать тряпичные цветы, ведь некоторые висели на паре ниточек. Я шила и невольно прислушивалась. Клара болтала с Миленкой и Смеяном! Да, я отчётливо слышала эти три голоса. Конечно, за скрипом колёс повозки и цокотом копыт было сложно разобрать, о чём именно они разговаривали, но карета госпожи Чашки никуда не уехала. А я-то думала, что отбрила Смеяна, и он поспешил в путь со своей препротивнейшей спутницей! Мне захотелось немедленно пересесть на козлы к Кларе, но я пересилила себя, продолжая сновать туда-сюда иголкой с ниткой. Тут я заметила, что повозка двинулась вправо и стала съезжать с дороги. От нахлынувшего страха я вскрикнула и разбудила Карла. Он вылез из тюков, сонно мотая квадратной головой.

– А? Что?

– Не пойму, куда нас понесло?

Карл проворно на четвереньках продвинулся к козлам и спросил Клару, куда мы едем, и та ответила громким смехом: «Обед! Нас пригласили на обед!»

Ещё чего не хватало? Нас пригласили! Какова же наглость! Хотя… Смеян проявил участие в судьбе этих несчастных артистов… Разве это не говорит о нем, как о человеке сердечном и заботливом?

Повозка остановилась на обочине, Карл вылез и стал распрягать ослика. Мне тоже пришлось выйти, чтобы не выглядеть упрямицей. Карета госпожи Чашки остановилась неподалёку, и из неё уже вышла высокая старуха в чепце с бантом под подбородком, и с носом острым, как клюв грача. Видно, это была экономка и личная служанка госпожи Миленки. Следом вышел Смеян, подав руку препротивнейшей Миленке. Она тряхнула юбками, что совсем не подобало порядочной девушке, но тут же капризно сообщила служанке: «Тут такая пыль! Меня точно извлекли из сундука! Я так чихала, у меня чуть голова не оторвалась». И служанка засеменила к своей дражайшей госпоже, утешая её и показывая какой-то «премилый цветочек на лужайке».

Смеян смотрел на меня и улыбался. Улыбались не только его глаза, но и весь он целиком, если так можно сказать. И я поняла, что этот негодяй просто создан для улыбок, что ему идёт быть таким милым. И потому я сильнее нахмурилась и сложила руки на груди.