Ирина Славина – Егорьевские тайны. Проклятая шкатулка (страница 3)
Челядь все видела, все понимала, но помочь Настасье ничем не могла: разве же пойдешь против хозяина? Одного не могли понять дворовые – зачем Аннушке понадобился конюх.
– Блажит девка, с жиру бесится! – говорили крестьяне, жалея Василия с Настасьей.
***
Настасья ходила смурная, потерянная, будто не невеста вовсе, а вдова, потерявшая мужа любимого.
– Васенька, давай сбежим! – просила она слезно жениха. – Не даст нам подлая житья!
– Да куда бежать-то? – вздыхал Василий, жалея невесту. – Тебе уж и ходить-то тяжело! Барин поймает, тогда уж точно житья не будет. Куда уж тут бежать?
– Да хоть к лешему в лес! – горячилась Настасья. – Чай, примет, не обидит!
– Так-то оно так! – улыбался Василий. – Только прошу тебя, давай обождем, пока маленький на свет появится, да окрепнет. А потом уйдем. Я обещаю!
– Ох, боюсь я! Неспокойно мне, тревожно! Будто беда подступает.
– Не тревожься! – утешал любимую конюх, не меньше нее огорченный сложившейся ситуацией. – Вот обвенчаемся, хозяйка и отстанет от нас. Что она нам сделает?
Пока Василий с Настасьей готовились к венчанию, пока купец Ельский сговаривал жениха для дочери, Аннушка кружилась по деревне, придумывая, как извести ненавистную Настасью и призывая на бедняжку все небесные кары, рассыпая грязные сплетни и настраивая против поварихи маменьку. Возможно, все на этом бы и закончилось, если бы в своем безумии Аннушка не вспомнила про Агафью – старуху-отшельницу, живущую за лесом, у самых болот, в покосившейся от времени и сырости избушке.
Про Агафью знали многие, но говорить о ней не любили – кто-то из-за страха, кто-то из-за неприязни. Обращались к Агафье только самые отчаянные: желающие отомстить обидчику, или приворожить, либо наоборот – отвадить, или извести врага. Магия Агафьи была черной, пропитанной ненавистью и злобой, а потому привлекала далеко не всех. Какую плату брала старуха, никто не знал, а те, кто знали – молчали, видно, нечем было хвастать.
Поняв, что отец предпринимать против венчания конюха ничего не собирается, Аннушка решила бежать за помощью к отшельнице.
– Ох, Анка, грех это великий! – боязливо крестясь, шептала Аннушке подружка Лизонька. – Зачем тебе этот конюх? От него навозом воняет!
Лизонька смешно морщила курносый нос и испуганно таращила блекло-голубые глаза под такими же блеклыми бровями. Пожалуй, именно за бесцветность Лизоньки шумная и яркая как ярмарка Аннушка выбрала себе такую подругу. На фоне белобрысой невзрачной Лизоньки статная рыжеволосая красавца Анна со жгучими карими глазами, обрамленными черными густыми ресницами, заметно выигрывала. И на любом званом ужине, на каждом балу из двух подруг кавалеры неизменно выбирали Аннушку, оставляя тихую скромницу Лизоньку скучать в обществе престарелых дам.
– Зачем он тебе? – твердила Лизонька. – Тебе папенька в женихи самого Волоцкого сватает! Он, знаешь, какой богатый!
– Фу! Да он же старый! – возмущалась Аннушка. – Пузо – во! А усы? Ну, точно у таракана! А табаком как воняет! А вот Василий…
– Да что же, свет клином на нем сошелся? – всплескивала руками Лизонька. – Да и Настасья на сносях. Неужто ты против дитяти безвинного пойдешь?!
– Что мне до них? – надменно вскинулась Аннушка, услышав о ненавистной сопернице. – Одним голодранцем больше, одним меньше… А Настасья вон за кучера пусть идет, коль хочет, иль за горшечника. А я все равно к бабке Агафье проберусь!
– Беда будет, Аннушка, одумайся! – уже не надеясь образумить подругу, проговорила напоследок Лизонька.
Своевольная Аннушка лишь руками на нее замахала, да прочь бросилась.
***
Василий, горестно вздыхая, присел на крыльцо и задумался. Ему, как и Настасье, было неспокойно на душе. Парень чувствовал, что невеста права – беда уже расправила свои черные крылья над деревней. «А все подлая Анка, будь она неладна! – с досадой подумал Василий. – И чего прицепилась, будто репей?»
Цепляться к Василию, надо заметить, было отчего. Высокий, статный голубоглазый парень с добрым нравом и чистой душой тревожил не одно девичье сердце. Но одно дело – простые деревенские девчата, и совсем другое – купеческая дочка, тем более, что повода Василий не давал, внимания не привлекал, был тихим и, самое главное, кроме Настасьи никого вокруг не замечал. Именно это и задело Аннушку, с малолетства привыкшую получать все, что пожелает.
А пока Василий размышлял, как уберечь невесту от злобной хозяйской дочери, та готовилась к ночной вылазке…
***
Аннушка едва дождалась, когда все в доме разойдутся по комнатам. За окном было темно. Бледная луна безразлично смотрела вниз: на спящие деревья, на уставшие за день от бесконечных дорог телеги, на собак, развалившихся на пушистой траве…
Аннушка воровато пробралась в кладовую, сунула в припасенный заранее мешок несколько вареных яиц, кусок сала, немного подумав, добавила три крупные картофелины и кусок пирога, и выбежала в ночь. Собаки сонно подняли головы, но, увидав хозяйку, тотчас же задремали вновь.
Добежав до леса, Аннушка остановилась и оглянулась назад. Ей было страшно входить в темный лес одной. Как назло, и луна спряталась за тучку, отказываясь помогать злодейке. Она поежилась, еще раз оглянувшись на дом, упрямо поджала губы и решительно ступила на лесную тропинку.
Пробираться по ночному лесу было еще страшнее: то волки вдали взвоют, то филин неожиданно ухнет над головой, а то и вовсе кажется, что кто-то из-за деревьев глядит сердито, вот-вот выскочит. Да и трава хватает за ноги, впивается, будто задержать, остановить хочет. «Это лес тебя не пускает, – будто шепнул кто-то на ухо Аннушке, – не хочет, чтобы через него свои черные замыслы вела, против добрых людей зло творила!» Анна дернулась, вскрикнула, озираясь по сторонам. Еще темнее в лесу ночном стало, еще страшнее. Несколько раз Аннушка чуть было не повернула назад, но перед глазами ее тут же вставал образ счастливой Настасьи. Тогда Аннушка крепче сжимала мешок с гостинцем и припускалась бегом по едва заметной петляющей тропинке.
Из лесу Аннушка выбралась лишь к полудню. Осмотрелась – вон, вдалеке, темнеют домишки Березовского. «А мне, значит, вон в ту сторону, – подумала злоумышленница, поворачиваясь спиной к деревушке. – Говорят, старуха в прилеске ютится в четырех верстах от Березова. Лишь бы найти!» Немного отдохнув, Аннушка быстро зашагала вдоль леса. Когда солнце скатилось за верхушки деревьев, уступая место сумеркам, она, наконец, набрела на избушку.
Домишко, скособочась, стоял на полянке в окружении старых сосен. Он был такой ветхий, что казалось, дунет шальной ветерок, толкнет избушку, та и рассыплется, опадет трухой. Единственное окно, занавешенное какой-то грязноватой тряпицей, смотрело слепым глазом на растерявшуюся Аннушку. Вдруг сбоку, со стороны болота, показалась старуха.
Это была невысокого роста сгорбленная и сухая старушонка с длинным прямым носом и морщинистым лицом, похожим на скомканный кусок пергамента. Пронзительный взгляд черных глаз ощупал оробевшую Аннушку.
– Ну, чего пришла? – скрипучим голосом равнодушно спросила старуха.
– Вы Агафья? Мне Агафья нужна, – дрожа, ответила Аннушка.
Старуха рассмеялась, показав беззубые десны:
– А то я не знаю! Всем вам, злыдням, Агафья нужна! Была б не нужна – не шли бы сюда! Ну, говори, чего тебе? Со свету сжить кого, али приворожить?
– Приворожить, бабушка! Да так, чтобы на всю жизнь, чтобы больше никого, кроме меня не видел.
Аннушка осмелела и, подступив к старухе поближе, жарко добавила:
– Хочу, чтобы только мой был, чтобы Настасью забыл навсегда!
– Да ты, девка, гляжу – решительно настроена! – усмехнулась Агафья. – А на что ты готова ради того, чтобы получить желаемое?
– На все! На все готова! – выкрикнула Аннушка. – Пусть хоть в огне все сгорят, а Василий чтобы моим был навеки!
Агафья внимательно посмотрела на искаженное злобой лицо просительницы и, снова усмехнувшись, качнула головой в сторону избы:
– Айда, посмотрим, что у тебя…
Аннушка шагнула через порог и с интересом завертела головой. В избушке остро пахло травами, дымом и сыростью. По углам висели холщовые мешочки, от которых, видимо, и пахло разнотравьем. У окна стоял большой стол, по бокам от него – грубо сколоченные лавки. От стоящей в левом углу печи веяло теплом и гречневой кашей. Только сейчас Аннушка спохватилась, что почти сутки не ела. «Сейчас домой бы! – тоскливо потянуло сердце, но она тотчас же одернула себя, – не отступлюсь! По-моему, будет!»
– Ну, садись, – старуха указала костлявой рукой на скамью. – Теперь все говори по порядку: что на душе, что в голове.
Аннушка говорила долго и путано. Говорила о том, как подло Настасья воспользовалась своим интересным положением, чтоб заставить Василия венчаться, о том, что она, Аннушка, не заслуживает того, чтоб ее отвергали, и о том, что на все пойдет, чтобы добиться Василия.
– Я, бабушка, хоть к самому черту пойду, если вы не поможете! – горячо пообещала подлая.
– Э, милая, – засмеялась-закаркала старуха, – не торопись! Черти сами за тобой придут! Вижу, вижу, что на все пойдешь! А не жалко тебе людей-то, которые пострадать могут?
– А чего мне их жалеть? – разозлилась Аннушка. – Меня кто пожалеет?
– А вот это ты, девка, правильно заметила, – свела брови Агафья, зло сверкнув глазами. – Никто тебя не пожалеет, придет час – и руки никто не протянет! – И, немного помолчав, будто давая время Аннушке одуматься, спросила еще раз, – Так что? Не передумаешь?