Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 86)

— А, может, оставим, Вик? Смотри, какой он хорошенький… — Николай Николаевич нежно провёл рукой по крохотной спинке и почесал зверька за плюшевым ушком.

— Я знаю, Никуся, что котята, щеночки, детёныши сумчатой крысы умиляют тебя одинаково. Но я бы хотел увидеть выражение твоего лица, когда он написает тебе на постель. — Радзинский взял у Аверина котёнка и перевернул его кверху животиком. — Мальчик ты хоть или девочка? — пробормотал он, пытаясь разглядеть признаки половой принадлежности внезапно обретённого питомца. Питомец вместо ответа с энтузиазмом набросился на длинные волосы Викентия Сигизмундовича.

— Мальчик — не видишь разве? — осторожно отцепив когтистые лапки от густой шевелюры Радзинского, Николай Николаевич забрал котёнка обратно и посадил себе за пазуху. — Надо ему молочка погреть. Интересно, он сможет пить из блюдечка?

— Я догадываюсь, кто нам устроил такой сюрприз, — зловеще протянул Радзинский своим волнующим бархатным голосом.

— Думаешь, Надежда? — весело фыркнул Николай Николаевич.

— Больше некому. Павлуша бы не посмел, Панарин бы себе забрал, а наш больной просто не в состоянии осуществить подобную операцию физически.

— Ты упускаешь ещё пару вариантов: его нам подбросили соседи — раз, и он пришёл сам — два. — Аверин направился было к двери, чтобы спуститься в кухню за молоком, но вдруг прошептал. — Спит. Уже.

Викентий Сигизмундович с интересом заглянул в вырез синего аверинского свитера и тихонько хмыкнул:

— Похоже, ты ему понравился. Интересно, а Руднев любит кошек?

— С ума сошёл? — Николай Николаевич сделал «страшные» глаза. — От них же шерсть повсюду. И запах… Знал бы ты, как я замучился его вещи каждый день стирать. Детским порошком! Потому что он без запаха. И отглаживать.

— Говорил я тебе сразу: давай позовём Надежду. Она бы делала всё это с огромным удовольствием.

— Вик, ну ты же сам понимаешь, что это не совсем удобно, — нахмурился Аверин. — Ему в первую очередь…

— Глупости! — упрямо пробасил Радзинский, выходя из комнаты. Николай Николаевич двинулся за ним следом.

— Не спишь? — негромко поинтересовался Викентий Сигизмундович, просовывая голову в соседнюю с аверинской дверь, куда в своё время так и не удосужился заглянуть Роман. А зря. Потому что это была комната хозяина, который в связи с последними событиями вынужден был переехать за стенку — к Николаю Николаевичу. В аверинскую комнату втиснули ещё одну кровать, а здесь поместили Руднева.

— Кто такой Киприан? — раздался слабый голос Андрея Константиновича — почти шёпот.

— Николенька, иконку принеси, — обернулся к Аверину Викентий Сигизмундович и шагнул через порог.

Руднев выглядел плохо. Очень плохо, если говорить правду. Он ужасно похудел, щёки ввалились, губы приобрели мертвенно-синий оттенок. Ресницы стали почему-то очень длинными. Или так казалось, потому что глаза Андрея Константиновича теперь практически постоянно были закрыты, и каждый мог рассмотреть эту прежде не слишком заметную деталь его внешнего облика.

— Вот, держи, — Радзинский вложил образок в исхудавшую руку Руднева.

Ресницы Андрея Константиновича дрогнули, блеснули его неожиданно яркие живые глаза.

— Что там у Вас? — внезапно спросил Руднев, отрывая взгляд от иконы и указывая на бугорок под аверинским свитером, который Николай Николаевич заботливо придерживал рукой.

Аверин улыбнулся и, отдав Радзинскому принесённую с собой книгу, осторожно вынул мирно спящего котёнка. И положил его Рудневу на грудь. Тот накрыл пушистый комочек ладонью и неожиданно попросил:

— Оставьте…

— Хорошо. Оставим, — покладисто согласился Викентий Сигизмундович, подвигая к изголовью кровати просторное, мягкое кожаное кресло. — Сейчас я тебе почитаю про Киприана. Или не надо?

— У Вас голос красивый, — криво усмехнулся Руднев. — Читайте.

— Никогда не знаешь, что в жизни пригодится, — ехидно хмыкнул Радзинский, с особым вкусным хрустом открывая книгу. — А был бы у меня визгливый или скрипучий голос, ты бы и слушать меня не захотел. Даже если бы я был способен поведать тебе все тайны мира.

— Не придумывайте, — почти одними губами ответил заметно уставший Руднев.

— «Житие священномученика Киприана, епископа Карфагенского и мученицы Иустины», — размеренно начал Викентий Сигизмундович.

— Боже мой! Опять мученики! Почему же они все — мученики? — еле слышно простонал Руднев.

— Потому что, Андрюшенька, идёт война, если ты до сих пор не заметил, — хмуро пробасил Радзинский. — И мы все здесь страдаем. Думаешь, Коля не мученик? Уж я-то прекрасно знаю, как его корёжит, едва он за порог ступает. Ему больно — понимаешь? Он весь одна сплошная рана. Истина не живёт в человеке без Любви. А если есть в тебе любовь — я сейчас настоящую любовь имею в виду — ты не сможешь равнодушно смотреть на зло, моральное уродство и несправедливость. И с радостью умрёшь, если будешь знать, что это даст миру хотя бы одну каплю святости.

— Кеш, — тихо остановил его Аверин. — Лучше читай.

— Никуся, не мешай мне просвещать молодого человека, — уже весело отозвался Викентий Сигизмундович. — Он искренне не понимает, какую пользу может принести свидетельствование об Истине смертью. Даже после того, как пересёкся с Кирюхой, который своей смертью совершил, по его понятиям, невозможное.

— Не надо, — Руднев болезненно сморщился. — Не надо о них…

— Хорошо-хорошо, Андрюшенька. — Радзинский сочувственно погладил Андрея Константиновича по голове, да так и оставил свою горячую руку у него на макушке, легонько перебирая узловатыми пальцами его гладкие чёрные волосы.

Читал он и вправду хорошо. И дело было не только в его волшебном голосе, но и в той особой интонации, которой невольно верилось. В той атмосфере, которая ощутимо сгущалась вокруг него, согревая, утешая и завораживая.

Руднев, хоть и лежал с закрытыми глазами, но слушал очень внимательно. Иногда он вспоминал про спящего у него на груди котёнка. Он и сам сейчас был таким же беспомощным, новорождённым котёнком, потому что он умер — Радзинский сказал ему об этом совершенно определённо — умер, расплатился с долгами, и вернулся с того света обновлённым. И теперь может начать свою жизнь с чистого листа. И пусть уже в этот раз по жизни его ведёт за ручку Радзинский — Андрей Константинович не намерен больше ошибаться. Он будет держаться за Карабаса, как за спасательный круг. Потому что эксперимент показал — Радзинский прав, а он — Руднев — нет. К чёрту гордость! Да здравствует Истина!

====== Глава 85. Кошачья дверца ======

Ливанов, практически прижавшись носом к полу, привинчивал кошачью дверцу к только что выпиленному отверстию. Его джинсы и даже кудрявые волосы были припорошены опилками. Викентий Сигизмундович с котёнком на коленях сидел рядом на сундуке и одобрительно поглядывал на усердно трудящегося Павлушу.

— Видишь, Руди, — назидательно объяснял он немного подросшему питомцу, — Сможешь гулять, когда захочешь. А на коврик писать больше не смей, а то в комнату тебя больше не пущу — будешь на печке спать. Один. Не хочешь? То-то…

Котёнок, прижмуривая свои янтарные — совсем, как у хозяина — глаза, громко мурлыкал в ответ, потому что свои поучения Радзинский сопровождал размеренными поглаживаниями.

— Готово, — доложил Ливанов. И тут же чихнул.

— Осторожно, осторожно! Опилок, смотри, не наглотайся! — заволновался Викентий Сигизмундович. — Надежда! — зычно крикнул он.

С веником и совком в руках рядом сразу возникла Наденька. На ней была длинная — в пол — серая юбка и чёрная водолазка. Рыжие волосы заплетены в косу — не слишком длинную, зато внушительной толщины. В таком виде она была ужасно похожа на бойкую деревенскую девчонку, а бревенчатые стены и печка только усиливали это впечатление.

Обмакнув веник в ведро с водой, Надежда тщательно подмела пол, а затем протёрла его влажной тряпкой.

— Ну-с, Рудольф Викентьевич, пожалуйте лично осмотреть Ваш собственный отдельный вход, — весело обратился к коту Ливанов, успевший к этому моменту уже почиститься и умыться.

Котёнок не понял, почему его ссадили вдруг с колен, и, похоже, немного обиделся. Но когда Ливанов приоткрыл перед ним небольшую щёлочку, сразу сунул туда нос. Толкнув дверцу лбом, он с интересом просунул в отверстие голову, а через мгновение вылез в сени. Все дружно зааплодировали и засмеялись. Наденька так расчувствовалась, что бросилась отцу на шею и звонко его поцеловала. Возвращение котёнка в дом было встречено новым всплеском бурной радости.

— Боже мой! Ну почему изо всего надо обязательно делать шоу? — с досадой пробормотал сидевший между печкой и столом Руднев и поморщился. Похоже, всю эту возню с котёнком по кличке Руди он принимал на собственный счёт. Хотя ни у кого из присутствующих не повернулся бы язык насмехаться над человеком, который всё ещё сильно напоминал восставшего из мёртвых покойника. Правда, покойника с тщательно уложенными волосами, в безукоризненно подобранном к оттенку джинсов свитере, из-под которого выглядывали — внимание! — кипельно-белые воротничок и манжеты идеально отглаженной рубашки.

— Ну конечно! — прищурился Ливанов. Он стоял к печке ближе всех и отлично слышал выражение рудневского недовольства. — Всё сколько-нибудь значимое должно происходить под покровом ночи, желательно на кладбище и без лишних свидетелей…