Ирина Ринц – Сыны Всевышнего (СИ) (страница 84)

Кирилл молился почти неслышно, закрыв глаза и невесомо касаясь пальцами романова лба. Наконец, случилось то, чего он ждал: нежный, нездешний свет пролился с небес и окружил тело Романа ослепительно белым коконом. Целую вечность спустя, Роман приоткрыл глаза и вдруг резко закашлялся, выплёвывая воду. Кирилл помог ему сесть и, затаив дыхание, наблюдал, как тот оживает.

Отдышавшись, Роман, низко опустил голову, посидел ещё немного и вдруг снова плашмя упал на спину.

— Ром, давай выйдем на берег, — забеспокоился Кирилл, потянув его за рукав.

Роман, не моргая, глядел в высокое голубое небо. Его волосы колыхались в прозрачной воде нереально легко и плавно.

— Нет, — он медленно помотал головой. — Я здесь хочу. — И вдруг зажмурился и с силой прикусил нижнюю губу. Из-под плотно сомкнутых ресниц покатились слёзы, по вискам сбегая в речную воду. Кирилл порывисто обнял друга, прижав его, куда пришлось — куда-то к своему животу — и плотно стиснул зубы.

— Чудовище безголовое, — процедил он, в сердцах вцепляясь ему в волосы, и даже слегка дёрнул их с досадой. — Попробуй теперь хоть полслова пикнуть в своё оправдание — я тебя тут же в этой самой реке утоплю! И чтоб слушался меня! Ясно?

Роман едва заметно покивал головой:

— Прости, — выдохнул он в его мокрую рубашку. — Прости, Кира, лапочка, я дурак…

====== Глава 82. Попросить ======

— Чего ты ремонт здесь не сделаешь? — Ливанов подёргал оконную раму, проверяя, насколько прочно она держится, и отряхнул руки. — Крепкий дом… Он лет сто ещё простоит — смотри, какие брёвна! Хочешь, я тебе помогу?

Панарин весело оскалился и опустил голову, чтобы скрыть улыбку. Он подпирал плечом стену, по привычке спрятав руки в карманы куртки, и насмешливо поглядывал на энергичные действия карабасова питомца.

Ливанов тряхнул кудрями, прошёлся по комнате ещё разок, оставляя на без того затоптанном полу следы своих щёгольских ботинок, и остановился напротив доктора.

— Так что, Евгений? Сделаем твоей жене подарок? — Лукавый ливановский взгляд скользнул по женечкиной фигуре вроде бы мягко, но Панарину показалось — будто скальпелем сделали аккуратный надрез. Он даже отчётливо ощутил прикосновение холодного металла к коже.

От необходимости объясняться с Ливановым по поводу своей безалаберности и бесхозяйственности Женечку избавило появление Радзинского.

— Ну что, Панарин, — Викентий Сигизмундович мгновенно сгрёб доктора своей мощной рукой и, слегка потряхивая, заглянул ему в лицо. — Бить тебя будем?

— Бейте… — Женечка равнодушно пожал плечами, насколько это позволяли ему тесные объятия Радзинского.

— Ох, и упрямый же ты! — восхитился тот и поцеловал его каштановые кудри. — И ведь всё делал правильно! А под конец напортачил… Что случилось-то?

— Присматривали бы как следует, за Вашим безумным мальчиком, и всё было бы нормально, — холодно обронил в ответ Панарин.

— С нашим-то мальчиком всё в порядке! А вот твой друг лежит практически бездыханный! А кто за ним — за Андрюшенькой — должен был, аки тень, денно и нощно следовать? Мы ведь как договаривались: Андрей Константинович Руднев — полностью твоя забота. Что же ты так расслабился-то? Думаешь, диск в сейфе, ключ в недоступном месте, так пусть себе ребятишки развлекаются?

Панарин с досадой скинул со своего плеча руку Радзинского и раздражённо шагнул в сторону.

— Вы мне даже не сказали, что Андрей — проводник…

— А ты не сказал мне, что твой Андрей тайком развернул подпольную деятельность, которая была ему строго-настрого запрещена.

— Я думал, Вы знаете…

— Он думал! Индюк, знаешь ли, Евгений, тоже думал, да в суп попал!

— Плевать мне на Вашего индюка! — с неожиданной злостью выкрикнул Панарин, нервно прохаживаясь вдоль злополучного стола, на котором до сих пор отчётливо виднелась нарисованная уверенной князевской рукой загадочная фигура. — Что это за дрянь? — он с яростью пнул ножку стола.

— Понятия не имею, — честно признался Радзинский.

— Вот и я не имею. И Руди, наверняка, тоже не знает. Этого Вашего Рому под замком надо держать в смирительной рубашке. Потому что он точно опасен. А Вы с ним сюсюкаетесь… Сколько волка не корми…

— Панарин, они приехали в твой дом. И явно не без приглашения… — угрожающе начал Радзинский.

— С ними Бергер должен был быть! Поэтому я был спокоен! — усиленно жестикулируя, заорал доктор. Из окна со звоном вылетело стекло и рассыпалось по земле сотней мелких осколков.

— Женька! Не бузи! — строго прикрикнул на него Викентий Сигизмундович.

Панарин злобно зыркнул в его сторону влажными карими глазами и вдруг уселся прямо на грязном полу, стащил ботинки и, скрестив ноги в неизменной позе лотоса, закрыл глаза. Руки он положил на колени, ладонями вверх, соединив при этом в кольцо большой и указательный пальцы.

— Вот остолоп! — покачал головой Радзинский. — Лучше бы помолился! — Он подошёл, за шиворот поднял Панарина с пола, отряхнул, как ребёнка и, толкнув его на табуретку, опустился на колени, чтобы надеть на него ботинки. Глаза при этом Женечка так и не открыл и, судя по всему, вообще, отбыл в неведомые дали, если не прямиком в Нирвану. — Паш, давай, грузи это чудо в машину, — тщательно завязав панаринские шнурки, хмуро вздохнул Радзинский. — Пусть там медитирует, бестолочь кудрявая.

Ливанов, с трудом сдерживая смех, присел, взвалил Панарина себе на плечо и понёс его к выходу.

— Евгений, ну ты чего дурака-то валяешь? — с тихим смешком спросил он, сгрузив доктора у машины и отклонившись как можно дальше назад, чтобы безвольно распластавшееся на нём женечкино тело, которое он придерживал одной рукой за брючный ремень, не соскользнуло на землю, пока он открывал дверцу.

— Барух шем кевод малькуто ле-олам ва эд (1), — монотонно отозвался Панарин.

1 Благословенно славное имя царствия Его во веки веков (древнеевр.).

— Опаньки! Что мы, оказывается, знаем! — весело воскликнул Ливанов, запихивая Женечку на переднее сиденье и пристёгивая его, чтоб держался вертикально. — Так ты теперь хитбоненут (2) практикуешь? Ты на Хесед (3) медитируешь, или ты у нас новатор и Иисусову молитву (4) через раз повторяешь после «Ом мани падме хум» (5)?

2 Созерцание (иврит) — каббалистическая медитативная техника.

3 Милость (древнеевр.) — одна из сфирот, каббалистический термин.

4 «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного» — эта краткая молитва одна из основ «умного делания» — главной практики исихазма.

5 Буддийская мантра.

— Ливанов, у тебя возле головы слева грязь какая-то висит, — ровным, бесстрастным голосом сообщил Панарин. — Кто-то позавидовал тебе от души.

Павлуша поправил смявшуюся под ремнём безопасности женечкину куртку и молча захлопнул дверцу.

Оставшись один, Панарин, наконец, «отпустил себя», погружаясь в транс уже по-настоящему. Все его мысли занимал сейчас только один человек, поэтому неудивительно, что через мгновение он уже стоял возле кровати, где на смятом покрывале лежал Руднев: белый и неподвижный, как статуя. Его щедро заляпанное пылью пальто комком валялось на полу рядом с ботинками, пиджак украшали смазанные отпечатки чьих-то ладоней, испачканных побелкой.

Тело Руднева окружало слабое свечение — настолько слабое, что Женечке стало по-настоящему страшно.

Кто-то мягко взял Панарина за руку: рядом стоял отец Арсений — такой, как всегда, такой, как при жизни — в мягкой чёрной скуфейке и сером подряснике.

— Пойдём, Евгений. Надо твоему другу помочь.

— Как помочь? — еле выдавил из себя Женечка, наблюдая, как Радзинский сосредоточенно оплетает Андрея Константиновича толстыми, как канат, светящимися нитями, предварительно намотав себе на запястье блёклую голубую нить, тянущуюся прямо из рудневского сердца.

— Попросить за него, — просто ответил отец Арсений. — Мальчик-то почему вернулся? За него друг попросил. Давай, и мы попробуем.

— Попробуем, — судорожно выдохнул Панарин.

В ту же секунду он зажмурился от яркого света. Озираясь по сторонам, доктор понял, что стоит на замощённой булыжником безлюдной городской площади, окружённой чистенькими ослепительно белыми домами с красными черепичными крышами. Увидел посередине тихо плещущий белый с золотом фонтан и множество цветов — самых разных, роскошных — и вьющийся по стенам виноград, и оливковые деревья, увешанные плодами. «Что-то итальянское», — подумалось Женечке. — «Только голубей не хватает».

Отец Арсений между тем всё так же — за руку — повёл Панарина в храм, украшенный невероятной красоты цветными витражами, наполненный иконами, испускающими тёплый неземной свет и распространяющими вокруг райское благоухание. Подойдя к алтарю, отец Арсений простёрся пред распахнутыми Царскими Вратами и замер. Женечка постоял рядом секунду, а потом бухнулся на колени, на прохладный белый мраморный пол, и начал молиться так горячо и страстно, как никогда в своей жизни ещё ничего не просил.

Он ясно чувствовал, как в груди пульсирует и растёт, с каждым ударом сердца выталкиваясь наружу, жгучая, всепоглощающая боль. А потом доктор понял, что его услышали. Перед глазами неожиданно бесконечной лентой развернулась вся его жизнь. Он смиренно созерцал собственный жизненный путь, в какой-то момент сливающийся с судьбой того, за кого он пришёл сейчас молиться. Падение, покаяние, подъём, потом снова падение, снова покаяние, снова подъём — то, что когда-то приводило доктора в отчаяние: невозможность раз и навсегда крепко стать на ноги и больше никогда не падать. Много позже он стал расценивать спотыкательность своей духовной жизни как подарок: возможность всегда помнить свою слабость, свою греховность, своё несовершенство, возможность приобрести смирение.