Ирина Пичугина-Дубовик – Моё разноцветное детство. Для детей и маленьких взрослых (страница 3)
Устать или заскучать я не успела, подкатили к городу.
Вот и Ирбит…
Город был и похож на мой Армавир, и непохож. На меня вдруг повеяло чем-то старым-старым, таким, что даже оно само от себя устало. Мы тарахтели мимо пожилых, затейливой кладки каменных домов красного кирпича, тротуары на улицах были из досочек. Они очень похожи на мостик через речку, часто у них есть и перила. Улицы, где мы проезжаем, замощёны круглыми затёртыми камнями. Вверх-вниз, с камня на камень! Первый раз в жизни я понимаю, каково это трястись по мостовой из булыжников. Из нас напрочь выбило дух, поэтому я безмерно счастлива, когда дядя Вова повернул руль и мы покатили по широкой земляной улице. Тряска окончилась, я оглядываюсь. По сторонам улицу теснят бревенчатые большие и тёмные дома, еле видные из-за величественных тёмно-коричневых заборов. Везде мощные ворота с высокими крышами из тёса, подворотни с двумя рядами лавок, таких же тёмных и старых, как сами створки. Вон большое поле, утыканное прошлогодними сухими стеблями сорняка, а вокруг побитые непогодой деревянные скамейки.
Коричневое царство…
Я бесповоротно поняла, что это не мой Армавир, который потерян навсегда. Тут нет ни жаркого солнца, бушующего и зимой, и летом, ни низеньких палисадов, ни беленьких маленьких домиков, почти кукольных, но утопающих в половодье цветов даже и ранней весной. Одинокие чёрно-белые берёзы у ворот, вот и вся недолга. В носу у меня защипало, я понурилась, предчувствуя сложности жизни… Мотор заглох, мотоцикл дёрнул и стал как вкопанный. Приехали.
Мне стало боязно. Оробев, я вжалась в папины коленки.
Дядя Вова выхватил меня из люльки, папа тоже вылез и стоял, разминая ноги.
– Да что же ты, Николай, заходи, не родной что ли?
Мы вошли на двор. На высоком крыльце стояла бабушка. Она была стройная, худая и белоголовая, с короткими густыми и прямыми волосами, забранными на затылке большой костяной гребёнкой. Новая бабушка была очень похожа на моего папу, и я расслабилась. Она повторила,
– Приехали, ну так заходите.
Повинуясь приглашающему жесту, мы зашли в дом.
Первое, что встретило меня, был особенный запах дома: немножко грибной, немножко травяной. Прохладно пахло древесиной, тронутой временем, строгим житьём, чистотой и порядком…
Дом мне показался огромным, всё в нём было монументальное, совсем не такое милое и несерьёзное, как у дедули и бабули в Армавире. Здесь каждый тёмный стол, каждый тяжёлый комод заявлял, что с ними шутки плохи, что они не хиханьки и хаханьки, а настоящая мебель!
В необъятной горнице, переходящей в кухню, где вальяжно расположилась монументальная, подавляющая своим величием и белизной печь с палатями и длинной лежанкой, нас уже ждёт новый мой дед. Он неподвижно стоит у стола и испытующе глядит на нас с папой из-под седых нависших бровей необычайной густоты и длины. У него очень белая кожа, она прямо светится в полумраке горницы. Его полосатая рубашка застёгнута на все пуговички у горла и на запястьях так туго, что мне становится за него больно.
Как Дед Мороз, только бороды нет, и усов нет, не назовёшь же усами ту небольшую и жёсткую щёточку, что у него под крупным мясистым носом… Он смотрит на нас не шевелясь и не мигая.
– Кажется, я ему не нравлюсь, – с отчаянием думаю я, – отчего же он не хватает меня на ручки, не улыбается? Как же мне здесь…?
Несколько натянутая атмосфера давит на всех, но тут ситуацию спасает бабушка.
Она быстро захлопотала вокруг нас, погладила меня по голове, пожала руки с моим папой, заговорила высоким и возбуждённым голосом, обращаясь сразу ко всем. Все и оттаяли. Суровый дед тоже шагнул вперёд и протянув папе руку, сказал несколько слов. Потом насмешливо с высоты своего немалого роста глянул на меня и тоже коснулся моих волос. Знакомство состоялось.
Помню, что мне постелили тут же, в углу столовой. Я легла и ещё долго слышала разговоры старших. В основном говорил папа.
– … инженером-механиком на Уралмаше. Да, подъёмные выдали. Что? Да, пока комната в бараке, а контейнер задержался, мебели нет совсем, спим на голом полу. Это неприятная ситуация, совсем плохая, мы без денег остались. Почему… Да как сказать… Глупо получилось, я круглым дураком вышел. Мы, как приехали, сразу пошли с Веттой в универмаг, купить мне рабочую спецовку, а там толчея, вот… все деньги и украли. Как украли…? Да мастерски и украли деньги у мастера участка.
Сквозь сон я слышу, как дед горько хмыкнул, а папа помолчал, обдумывая слова.
– Один подошёл, попросил разменять ему крупную кредитку, почему не помочь человеку? Я достал наши деньги, дал ему, а его бумажка порвана. Я попросил вернуть мои деньги, он вернул, только свёрнутые трубочкой. Вернул – и пропал в толпе. Разворачиваю, а там «кукла». Только верхняя купюра настоящая, остальные – просто резанная бумага. А того жулика уже ищи-свищи. Пришлось вам её везти, пока мы не наладимся…
– Ладно, пусть поживёт, – это уже дед.
Я представляю себе большую куклу, завёрнутую в денежки, картинка в воображении не получается, кукла выскакивает и убегает по лесной дорожке туда, где ждёт её на полянке мой топтыжка, а денежки превращаются в птиц и они взлетают в серое небо и кружат, кружат, как голуби, а папа машет им шестом с тряпочкой на конце, гоняет и свистит…
Глава 3. Ирбит. Моё коричневое детство
Рождение любви
Хмурым ранним-преранним утром я просыпаюсь и выпрыгиваю из постели. Я хорошо помню, что мы в гостях, и хочу бежать к папе, обсудить ситуацию, но вместо папы в дверях меня перехватывает Иван-Царевич. Странно, но он пытается увернуться от ответа на такой простой и ясный вопрос:
– Где папа Коля?
Пряча глаза, он всё говорит и говорит со мной неестественно оживлённым тоном, потом, видя бесполезность, бессмысленность своих попыток, роняет, как на пол гирю:
– Вот что, папа Коля уехал к твоей маме, а ты с нами тут поживёшь.
От его слов во мне всё рухнуло, а сама я вдруг сжалась в маленькую чёрную точку нечеловеческого горя, которое не выразить словами, не выплакать слезами…
Папа уехал!
Оставил меня!
Я тут одна среди чужих!
Я застыла, сгорбившись, не смея даже зареветь, примеряясь к масштабам произошедшей трагедии.
Рядом заговорила бабушка. Как во сне, я позволила ей делать со мной, что она хочет. А хотела она меня назвать моим взрослым именем, а вовсе не ласкательно, как я привыкла, умыть и одеть, накормить завтраком (ешь сама, уже большая!) и выпустить во двор гулять. Она была старая и опытная учительница, воспитала и выучила столько поколений ирбитских детей, что ни в сказке сказать, ни пером описать. И сейчас она отстранённо рассудительно решила для себя, что словами делу не поможешь, только время растворит, рассеет тот ужас и отчаяние, что заграбастало ребёнка в свои когти, только оно, милостивое время, позволит осиротевшей крохотной душе распутать все узлы, завязавшиеся в одну минуту. И лучше будет всем оставить девочку в покое, дать возможность ей самой пережить и справиться. Будет жизненный опыт.
…Приобретать его я отправляюсь во двор. Одна-одинёшенька под чужим серым небом, среди чужого чёрного от весенней грязи хозяйства. Вроде бы весна, но какая робкая, как не похожа она на природное буйство Армавира. Кое-где ещё сохранились черные от грязи оплывшие валы былых сугробов, из-под них текут ручьи, земля раскисла. Солнышка сегодня нет, небо неласковое и клочковатое, воздух хотя и чистый, но мокрый и холодный, да и дышу я с каким-то трудом, со всхлипом, будто что-то застряло в груди и не даёт лёгким развернуться в полную силу.
Внезапно с улицы я слышу папин голос! Меня пронзает бешеная, раскалённая радость – папа здесь, он не уехал! Он – там, за этими высоченными и коричневыми воротами!
Я заметалась… Большая калитка в воротах закрыта накрепко, до щеколды не достать! Как же мне…
Я ринулась вдоль забора.
Ага! Ещё одна калиточка. Крохотная, низенькая, прорубленная в досках забора, мне в самый раз! Я потянула – она раскрылась!
Вот и улица… Где же папа?
По улице мимо меня идёт незнакомый дядя и рассказывает что-то своей тёте… Я обманулась…
Новый приступ горя скрутил меня так, что я согнулась пополам и увидела почти под ногами ледяной ручей грязной талой воды, бегущей в придорожной канавке, вырытой как раз, чтобы отводить с дороги снеговую воду или потоки дождя. Мысль пронзила меня, удивительная сегодня, но показавшаяся мне тогда правильной до гениальности,
– А вот я начну мыть волосы в этой канаве, все вокруг увидят, что я делаю немыслимое и дурное, и поймут, наконец, что я хочу к маме и папе! И отвезут меня к ним!
Сегодня это моё дикое решение и следующее за ним действо назвали бы чудным словом «перфоманс», а тогда это было моё личное изобретение и способ рассказать про страшную, душившую меня муку.
Я быстро развязала ленты шапочки и стала на коленки перед канавой. Вода текла высоко, медленно, в ней ныряли и крутились почти истаявшие кружевные льдинки и щепочки.
Я резко сунула голову в воду.
Сзади меня закричала женщина, потом я услышала топот бегущих ног… Добрые руки подняли меня, грязную и мокрую, вознесли, прижали к груди… Кто-то выпевал слова утешения испуганным прерывистым голосом… Меня понесли назад в дом. Это был, конечно, мой Иван-Царевич. Он вышел за мной и, не увидев племяшки во дворе, в тревоге выскочил наружу. Вовремя.