Ирина Пичугина-Дубовик – Моё разноцветное детство. Для детей и маленьких взрослых (страница 2)

Бабушка, не желая бросать его одного, топающего навстречу беде, заторопилась за ним. Я – следом.

Вышли на крыльцо. Да… что сказать? Представьте, что в один миг вы перенеслись с пышных растительностью южных широт на Северный полюс…

Было студёно, валил пар. Всё было завалено белым градом, величиной с орех или с яйцо. Штакетник забора, и тот не выдержал жестокого лупцевания и шквального ветра, повалился. Что же сказать про великолепные помидоры, которые почти уже вызрели, и красными здоровенными шарами висели на кустах. Теперь – бывшие помидоры и на бывших кустах. Нет и высоких георгинов, нет огурцов, всё измолото и превратилось в жалкое месиво красного и зелёного, всё укрыто белым, уже тающим ледяным покрывалом…

Дедушка как-то обречённо присвистнул и, сказал, повесив голову,

– Ах ты ж, всё насмарку…

Бабуля начала ласково гладить его по плечу, а мне вдруг стало так обидно за наш прекрасный двор, поймав общее настроение, я заревела.

…У меня есть моя тёточка, она почти девочка, она красивая, кудрявая и весело играет со мной. Я просыпаюсь очень рано, и тут же вылезаю из кроватки, чтобы бежать, будить мою тёточку. Ни за что на свете я это не пропущу. Чуть забрезжит рассвет, с первыми розовыми облаками, с первыми свистами птиц мчусь я, топая босыми пяточками по дощатому полу, к ней, к ней.

– Тёта! Таяй!

Она выглядывает смеющимся глазом из-под натянутого на голову одеяла и вдруг подхватывает меня к себе на кровать!

Я обнимаю её за шею, и обе обмираем от счастья…

…И опять лето! Пора вишен, вишнёвого варенья, вишнёвой наливки…

Соседи вывалили в придорожную канаву отбродившие вишни. Нехорошо, конечно. Мы с девочками сидим в чужой подворотне. Девочки увели меня от моего дома и играют мной, как куклой, повязывая капор, делая из большого платка мне длинную, до полу, юбку. Мне весело, я хохочу и взвизгиваю от удовольствия доброго человеческого общения. Чужие куры во главе с петухом роются, клюют вываленные в канаву вялые мокрые вишни, угощение курам явно нравится.

Вдруг девочки замолкают, руки их, теребящие меня, подвязывающие ленточки капора, опускаются, как в испуге…

И есть от чего!

По пыльной земляной дороге с хворостиной в руке летит моя бабуля. В глазах её искорками тает былой ужас потери любимой внучки, зато всполохами загорается справедливый гнев на виновников её испуга… Держись теперь! Девчонки воробьиной стаей прыскают в чужой двор, а я бегу навстречу бабуле, широко улыбаясь от радости долгожданной встречи!

Бабуля отбрасывает ненужную теперь хворостину и подхватывает меня, прижимая к необъятной груди своей.

Мир восстановлен! Мы идём домой, но вдруг бабушка охает!

Куры, копошившиеся ранее в канаве с вишнями, теперь лежат на дороге мёртвые! Ветерок слегка топорщит их перья, глаза затянуты белой плёнкой. Для верности бабуля легонько поддаёт цветастого петуха носком сандалии, но тот вдруг раскрывает глаза, и явно желает сказать что-то умное! Но из клюва его выдавливается лишь сиплое и позорное:

– Киик- ко…

После чего петух с трудом поднимается на ноги и нетвёрдой походкой, выписывая кренделя, пытается пойти куда-то, скорее всего в разные стороны одновременно.

– Да он же пьяный, наверное хмельной вишни объелся – весело взвизгивает моя смешливая бабушка.

Мы идём домой, позабыв былые обиды и страхи, довольные, что чужие куры живы.

…А вот и Новый Год! Первый на моей памяти.

Папа принёс откуда-то настоящую ёлку, чудо-чудное, диво-дивное в нашем жарком Армавире! Она небольшая, но пушистая. Удивительные немецкие игрушки на ёлку бабушка хранит в крепкой коробке. Их она привезла ещё из Омска. Там и роскошные шары из тончайшего стекла, и бусы, и самое главное – из ваты и гофрированной бумаги искусные фигурки младенчиков, лапландца на олене, негритяночки в белом фартуке, да много ещё кого. Мне брать их не дают, смотреть можно только заложив руки за спину. А до того хочется сунуть пальчик прямо в радужные, уводящие прочь из этого мира глубины ёлочных волшебных прожекторов, поиграть с ватными куколками, примерить стеклянные бусики, но – нельзя! Зато можно подходить к ёлке и срывать с неё шоколадные конфеты, которые бабушка и мама подвесили туда на тоненьких ниточках: Мишка на Севере, Мишка Косолапый, мои любимые. Под ёлку я посадила двух больших, почти с меня ростом пластмассовых кукол-голышек и мишку. Пусть тоже празднуют. Соседи приходят полюбоваться на нашу ёлочку, прибегают соседские дети. В руках у моего папы фотоаппарат, он делает снимки, радуется, поёт новогодние песни и смотрит на нашу раскрасавицу маму так влюблённо, что и не рассказать…

…В доме разговоры. Мама и папа объявили о своём решении перебраться в Свердловск. Я не знаю причин, да и не пойму, если узнаю. Вещи собраны, отправлены контейнером, мы уезжаем далеко от Армавира, от жаркого солнышка, от помидоров и георгин, от любимых бабули и дедули, от младшей маминой сестры, моей юной тёточки, но так решено.

Прощай, моё жёлто-красное детство!

Вот тут из ярких воспоминаний о ленивом, залитом солнышком дворе, о смешливой бабушке и запахе зелёных помидоров, о жаре Армавира, из вольницы и баловства я переплываю воспоминаниями на зимний и суровый Урал.

Начинается моё коричневое детство.

Глава 2. Ирбит. Моё коричневое детство

Летим в Ирбит

…Как ни странно, но мне не страшно лететь. В маленьком круглом иллюминаторе внизу леса, леса. Да нет, не внизу, совсем рядом, можно рукой достать! Я протягиваю руку, чтобы погладить пушистые вершины сосен и берёз, пальцы утыкаются в холод стекла. Разговаривать невозможно, в кабине самолёта стоит страшный гул мотора, мне не перекричать его, так что я молчу и глазею вокруг. Мы с папой сидим в кабине «кукурузника», в хвосте которого свалены мешки с почой, и летим в таинственный Ирбит, на папину родину, к моим незнакомым бабушке и дедушке. Мне нравится думать, что у меня будут новые бабуля и дедуля! Это же здорово! Будут две кареглазые и ласковые бабули с тёмными косами, собранными в корзинку на затылке. Я всегда в упоении трогала пальчиками толстые бабулины косы и неистово мечтала.

– Вот бы и мне такие!

Да пока у меня на голове коротенькие льняные кудряшки, мягкие и бесполезные, никаких кос из них не сплетёшь. Но все ещё случится! Я в этом уверена так же, как и в том, что сказочный Ирбит из папиных рассказов полон чудес и превращений, ведь там живёт Марья—искусница, только зовут её – бабушка Настя, и Иван Царевич, соответственно – мой новый дядя – Вова. Я предвкушаю приключения и таинственные чудеса, папа же обещал!

Самолёт брюхом ползёт по вершинам сосен, как по траве луга. Вдруг папа орёт, перекрикивая гул в кабине,

– Смотри, медведь!

Папа тычет пальцем в стекло, а сам готов уже выскочить в иллюминатор и побежать к настоящему медведю. Я честно пытаюсь разглядеть топтыжку, такого, как у меня на коленях, улыбающегося, ходящего на двух ногах, да где там! Вижу только, что какая-то неопрятная тёмная куча метнулась через хорошо видимую сверху лесную полянку.

– Папа, где?

Голова кружится от запахов и гула, от толчков и воздушных рытвин, на полномасштабные «воздушные ямы» они не тянут. Мы начинаем приземляться. Мне весело, хоть и чуть-чуть щемит в животе. Мы ухнули вниз, уши заложило, мотор кровожадно взревел и… затих. Прыг —скок, и мы на поле. Сели!

На краю лётного поля я вижу… моего папу! Я даже оборачиваюсь, чтобы убедиться, что папа стоит позади меня. Но нет же, там нам машет рукой ещё один, как так? Мы быстро идём туда. Я понимаю, разглядев поближе, что ошиблась, но сходство и впрямь так велико, что никем, кроме дяди Вовы, папиного младшего брата, этот человек быть не может.

Мой папка хлопает его по плечу и говорит ему, смущённо улыбаясь,

– Вот, Вовка, привёз вам… Пусть поживёт пока, а мы в Свердловске наладимся, там сейчас не сахар.

Вот он, Иван-Царевич, мой родной дядька. Как и положено в сказке, он кудрявый и голубоглазый, высокий и сильный, он сразу мне нравится. Я чувствую, что он очень добрый, так что доверчиво беру его за ручку и бегу рядом, стараясь заглянуть ему в глаза. У ограды стоит мотоцикл с коляской.

Папа уважительно протягивает,

– Наш? ИМЗ?

– Урал-2, М-63, с конвейера, с пылу с жару, – гордо улыбаясь произносит Иван-Царевич волшебное заклинание. От него мой папа весь как-то искрится и начинает оглаживать этого Конька-Горбунка, чудо машину, по её торчащим в стороны ушам-ручкам, по кожаному сиденью, беспричинно трогает фары и зеркала – по всему видно, что и папке хотелось бы…

– Садитесь, наши уже ждут.

Папа уселся в коляску, умостив меня на коленях, а дядя Вова тщательно упаковывает нас, застёгивая кожаный полог люльки. Потом сам лихо, по молодецки, прыгает в седло мотоцикла и бьёт ногой по железной палке внизу.

Наш конь-огонь взревел и, затарахтев – чух-чух-чух, рванул с места по шоссе!

Вот это была езда! Никогда потом в жизни я так не ощущала полёт – всем своим существом! Никогда больше душа так не рвалась из тела, не струилась по ветру. А ветер весело и сильно свистал в ушах, абсолютно не обращая внимания на мою шапочку, да какая там шапочка, её просто сдувает с головы! Мы несёмся в плотном и холодном весеннем воздухе, как баба Яга на помеле, на нас наскакивают видения растрёпанных берёз, каких-то тёмных домов, грузовых машин с брёвнами и… уносятся прочь, назад-назад, отстают и долго ещё смотрят нам вслед. А мы несёмся победителями всего этого застывшего мира, вперёд, вперёд! Как хорошо! Так бы мне лететь, да лететь всю жизнь!