Ирина Пичугина-Дубовик – Моё разноцветное детство. Для детей и маленьких взрослых (страница 12)
– Вы посидите немного в коридоре, потом идите. Позовите следующего.
Успокоенные, мы выходим. На пороге я встречаюсь глазами с мальчиком, глядящим на меня с нескрываемым ужасом – у него тоже болит ухо, но, послушав мои вопли, он теперь боится заходить в кабинет. Его за обе руки тянут в дверной проём, он кричит и упирается. Полная новой мудрости и житейского опыта я важно говорю ему:
– Не бойся, дядя тебя полечит, как меня, и будет не больно!
Он растерянно замолкает, моргает. Его быстро запихивают в дверь.
Избавившись от зудящей и изматывающей боли, я живо интересуюсь картинками в коридоре. Вот тётя перевязывает голову мальчику, получается белый шлем, вот другая тётя ставит марлевую ширму, чтобы отгородить постель больной дочки… А это что такое? В первый раз я замечаю сложную конструкцию из стекла и деревянных рамок. Она представляет собой здоровенный шестигранный стакан. Из конструкции торчит шнур с вилкой. Рядом в стене есть розетка. Я оглядываюсь на папу, он понятливый, подходит и втыкает вилку в розетку.
Внутри этого фонаря зажигается волшебный жёлтый свет, а сам он начинает медленно вращаться, показывая мне всё новые и новые грани. Там светятся и играют красками маленькие картинки, расположенные одна под другой. Везде своя история: дети плохо ведут себя, получают травмы, болеют, а родители потом лечат этих непослушных детей. Я очарована последним словом техники, стою, забыв и ухо, и вообще всё на свете… Фонарь медленно крутится, картинки меняются…
По пути домой папа покупает мне в киоске с газетами игрушку. Это собачка, явно терьер, чёрненькая и мохнатенькая, в мелкие каракулевые завиточки! Если её сжимать и разжимать, как гармонь, она тявкает высоким голосом. А если прикрыть рукой блестящие винтики на её плечах и попе, то собачка выглядит совершенно живым щенком!
Дома я получаю компресс на ухо, и мы идём спать. За окном уже не злая, а мягкая и ласковая темнота. Она заботливо укрывает город, снег всё сыплется и сыплется, жёлтые отсветы от фар проезжающих автомобилей мелькают по стенам и потолку, а мы с Трезоркой спим и видим сны.
Глава 8. Свердловск. Моё бело-зимнее детство. Санаторий «Исток»
Приехали!
…У меня что-то с сердцем. И доктора отправляют меня в санаторий под Свердловском. Санаторий называется «Исток» и жить там, как мама говорит: «Представьте, совершенно бесплатно, все три месяца!».
Я важно говорю детям во дворе,
– Завтра я еду в «Исток»! У меня ревмокардит!
Дети смотрят на меня с уважением, а я на них – сверху вниз. Вот, мол я, какая особенная! Завидуйте! Ревмокардит! По глазам вижу – завидуют. Мне приятно.
Сугробы, сугробы по обеим сторонам шоссейной дороги. Яркое солнце на укатанном снегу слепит глаза, так, что больно смотреть. Мы с мамой бесконечно долго едем по заснеженной дороге в маленьком и дребезжащем автобусе, вместе с нами едут и другие семьи с детьми. Мы мчим мимо придавленных снегом сосновых лесов, мимо маленьких домиков, из труб которых косо поднимаются в морозное небо столбы печного дыма, сами же дома утопают по окна в сугробах. Мы едем мимо белых огромных статуй рабочих или тётенек, залезших на высокие постаменты, посмотреть, кто там катит по шоссе. Постаменты тоже побелённые и пушистые от снега.
А вот и приехали.
Мама говорит, раньше при царе это было богатым дворянским имением.
– Так что будешь жить, как царевна, во дворце, – так подтрунивает она, желая занять мой ум чем-то иным, кроме мысли, что я остаюсь тут одна… Я пока держусь, не реву, да надолго ли? Мне хочется посмотреть царский дворец, но пока видела: окраины густых сосновых лесов, большое село, поле, а в поле высоченную железную ограду из прутьев, белые кирпичные столбы с шарами наверху, узорчатые кованные ворота. Перед воротами, притулилось небольшое выбеленное одноэтажное здание, по виду – сторожка. Туда все и зашли. Ждали в крохотном и душном помещении, где топилась печка. Потом наступила наша очередь, и мама заполнила какие-то бумаги. Она отдала мой чемодан незнакомой подошедшей тёте. Та отнесла его куда-то, затем снова вернулась и только тут в первый раз как бы заметила меня:
– А! Как тебя зовут, девочка?
Я сказала.
– Меня зовут Зоя Александровна. Хочешь, я покажу тебе карусельки? С лошадками и слониками?
Я сказала, что хочу.
– Пойдём со мной, посмотришь.
Не подозревая плохого, я направилась за тётей к двери, не оглядываясь, полагая, что мама пойдёт следом. Мы как-то враз оказались на заснеженной аллее санатория, под высоченными старыми деревьями. Зоя Александровна (вот забавно, сколько лет минуло с той поры, но я помню…) взяла меня за руку,
– Пойдём, я твоя воспитательница, я познакомлю тебя с другими детьми.
В панике я оглянулась – мамы не было! Сердце упало в пятки, мир рухнул! Но тут воспитательница быстро выхватила из-за спины большого и прекрасного паяца. Одна половина его шёлкового костюма, набитого ватой, была белая, другая – чёрная, у него были деревянные, искусно вырезанные из дерева и раскрашенные голова, руки и ботинки, у него были кружевные манжеты и обшлага – он был прекрасен! Ничего подобного ему я не видала никогда. Вопль рыданий, почти сформировавшийся у меня на устах, усох и завял, застеснявшись. Ничего, что лицом паяц был безобразен, ничего, что рот его был растянут до ушей в насмешливой улыбке, а глаза глядели серьёзно, я точно знала, что у него золотое сердце. Зачарованная, я взяла Страшилку, и он пошёл со мной по детству, перед нами лежали долгие-долгие годы, он умел утешить и развлечь меня, он выслушивал мои обиды и разделял радости, он был и героем, и злодеем, он никогда ни от каких ролей не отказывался, талантливо исполняя любую. А в тот первый горестный вечер разлуки и одиночества он просто спас меня.
Сразу скажу, в санатории мне было весьма и весьма неплохо, даже весело, я не болела ни разу и очень старалась быть хорошей и послушной девочкой, заслужив тем самым признательность воспитателей. Родителям навещать нас строго воспрещалось во избежание истерик. Мы привыкли друг к другу и отрядом в тридцать человек довольно мило провели всю зиму вместе. Нам даже были организованы различные представления силами старших ребят. А каким весёлым оказался Новый Год!
Но, обо всём по порядку.
Какой он, санаторий? Песни
…Никакого дворца не существовало. Зато было большое современное здание в несколько этажей.
Вот вы поднимаетесь по широкой бетонной лестница к парадному входу. И сразу оказываетесь в просторном и светлом вестибюле, по совместительству раздевалке. Вдоль стен плотными рядами стоят деревянные шкафчики для верхней одежды, как в детских садах.
Идите налево и вы попадаете в огромное помещение игровой, набитой всякими интересными разностями, кстати же, там есть крохотные карусельки и качели. Сколько зимних дней и вечеров провели мы там! Туда же приходила к нам слепая аккордеонистка учить нас песням. Я засматривалась на её пухлое белое лицо со щёлочками навсегда зажмуренных глаз. Было неприятно и жалко смотреть, и я старалась её не обижать. Даже защищала, когда мальчишки бесились, кричали и плохо вели себя.
– Тихо! Как не стыдно! Вот если бы вам так! Бессовестные…
Так я одёргивала их, как, бывало, моя бабушка в Ирбите одёргивала меня…
На странном и плоском лице слепой всегда была разлита тихая и добрая улыбка, казалось, её вовсе не тревожат возня и щебет детей. Даже злые выходки не выводили её из себя, казалось, ей приятно просто быть здесь с нами, отогреваться от одиночества и беспросветности у нашего камелька.
Что за песни мы поём?
Я помню одну.
Хорошо ли слепая играла? Не могу судить, наверное, хорошо. Но доброта её звучала громче аккордеона, и я запомнила её, такую убогую, но со светлой улыбкой на белом, некрасивом лице.
Взгляните направо, из вестибюля вам видны двери лечебных кабинетов и административные помещения. В том числе вы узнаёте величавую дверь в кабинет директора, святая святых санатория.
Однажды я имела несчастье там побывать.
А вышло так.
Так как лечение в этом санатории пошло мне на пользу, то меня туда отправили и на следующее лето. Путёвка, надо сказать, тогда была не на месяц, а на сезон, на три месяца сразу. Поэтому три месяца следующего лета я опять бесплатно жила в «Истоке». К тому времени я сильно выросла и выглядела старше своих лет. Поэтому девочки из взрослого отряда позволили мне посидеть с ними на качелях в заброшенном уголке сада и послушать их песни. Это были совсем иные песни, не такие, как я пела до той поры… В них царило отчаянное хулиганство и кипели дикие, прямо разнузданные страсти.
–
Мелодия песни была под стать словам, отрывистая и рубленная, до того непривычная, что потом забыть её во всю свою жизнь я так и не смогла. Пели они и другое, не менее таинственное и сладострастное: