Ирина Перовская – Пожалуйста, пожалуйста… (страница 5)

Наутро, проснувшись в своей комнате и открыв глаза, новая Света-Вета блаженно потянулась руками в стороны и тихонько хихикнула – она в Питере! С ума сойти! И у нее здесь, в тетиной квартире, теперь есть своя отдельная комната, пусть и небольшая, но своя, личная! Супер!

Солнце стояло уже высоко, и вся эта высокая узкая «личная комната» была залита солнечным светом. Вета подняла глаза вверх и задержалась взглядом на потолке. Не потолок, а настоящее произведение искусства! В этой комнате, которую тетушка, вернее – Сера, любезно предоставила племяннице (она так вчера и сказала: «Это будет твоя личная комната!»), потолок был двухцветным: бирюзовым по краям и белым в центре. И весь состоял из причудливых завитушек лепнины. Завораживающее зрелище! Под цвет потолку были и старые полосатые обои на стенах. И мутноватое зеркало, висевшее на стене, тоже было в белой, потертой временем (или чьими-то руками) окантовке. А старинный черный подсвечник, стоявший на белом столике у стены, тоже дышал стариной. В углу комнаты приткнулась старая ножная швейная машинка на железном ажурном черном каркасе. Рядом узкий деревянный шкаф для одежды, тоже старинный. Да, в этой квартире ощущалось нечто незримое, словно шагнувшее из прошлого. Атмосфера старины! Тут даже запах витал другой, не такой, какой был у Светы в ее квартире, в Краснодаре. Да, непривычно. У ее родителей не имелось никаких старинных вещей. В их Краснодарской квартире мебель была современная, но безликая, типовая, как у всех, а здесь… ммм…

Эту старинную красоту квартиры хотелось рассматривать, как в музее. А еще фантазировать и представлять, кто и как тут жил раньше, до тетиной семьи. А вдруг кто-нибудь из знаменитостей? А вдруг сам Маяковский? Или еще кто! Надо будет спросить у тети. Обязательно всё-превсё разузнать! Это же так интересно, окунуться в историю Петербургского прошлого.

Света почти ничего не знала о своей питерской родственнице. О ней в их семье говорили мало. Папа снисходительно, а мама – осуждающе. Но, по обрывочным сведениям, Света знала, что когда-то давно молоденькая Серафима, которая тогда звалась Симочкой, окончила курсы бухгалтеров в Краснодаре и уехала из дома с каким-то непонятно откуда взявшимся взрослым мужчиной. Сбежала сюда, в Ленинград. И пропала. Даже своей маме ничего о себе не сообщила. Мужик тот был то ли ворюгой, то ли торгашом (таких людей позже стали называть предпринимателями!) – об этом Свете было мало известно, но вот то, что он сумел весьма удачно влиться в те перемены, которые происходили в стране в лихие девяностые и отщипнуть при дележе от пирога довольно приличный кусок – об этом они узнали много позже. Когда та же Симочка в начале двухтысячных наконец-то прислала родным письмо и свою фотографию, на которой она молодая, красивая, нарядно одетая, стоит на Дворцовой площади Санкт-Петербурга. В письме она кратко сообщала, что у нее всё хорошо. Она работает бухгалтером, а у ее мужа Петра имеется своя торговая фирма. И опять тишина, долгие годы больше никаких известий. Мама рассказывала Свете, что бабушка после такого молчания своей Симочки постоянно плакала и даже болеть начала, очень, видимо, волновалась за свою непутевую дочь.

Когда Свете исполнилось лет десять, тетя Серафима прислала бабушке открытку, в которой поздравляла с Новым годом. В ней была краткая приписка, что они с мужем живут в одной из старых квартир, почти в центре Санкт-Петербурга. Квартиру в старом доме выкупил ее муж и превратил из коммуналки в отдельную трехкомнатную.

Серафима, правда, не сообщила в открытке ни свой адрес, ни в гости к себе никого не приглашала, просто рассказала, типа похвасталась, и на этом всё. Света помнила, что после этого письма папка целую неделю пил не переставая, переживал страшно. А мама потом шипела на эту папину сестру, называла ее авантюристкой, эгоисткой и зажравшейся сволочью. Мама, скорее всего, просто завидовала ей, за то, что та смогла так удачно устроить свою жизнь, а ее младшему брату приходится крутить баранку, чтоб зарабатывать крохи на жизнь. А может, маме было жалко мужа, Светиного папу, за то, что Серафима никогда не интересовалась его жизнью. Да и не только о брате, она и о своей матери не вспоминала. Мама с папой даже не могли сообщить Серафиме о том, что бабушка умерла – некуда было сообщать.

Через десять лет на бабушкин старый адрес пришло еще одно письмо, в котором Серафима писала, что ее муж умер и она теперь живет одна (это письмо им переслали уже новые хозяева бабушкиного дома). И сообщила в письме свой номер телефона. Но папа с мамой ни звонить, ни писать ей почему-то не стали. Продолжали на нее обижаться. Больше писем от тети не было. Лишь потом, когда умер папа, мама тете все-таки позвонила, и та долго плакала в трубку, но на похороны не приехала, а просто прислала денег. Вот и всё родство. Телефон тети Света тогда переписала себе в записную книжку, на всякий случай. И вот, когда весной мамы не стало, такой случай представился, и девушка Серафиме позвонила, от отчаяния. И вот во что вылился такой ее звонок – тетя неожиданно пригласила племянницу к себе. Бывают же чудеса.

Кто знает, как бы оно было, будь у Светы всё в жизни хорошо. Может, она бы и не подумала звонить своей непонятно какой родственнице, а тем более ехать к ней – она ведь ее совсем не знала. Но случилось так, как случилось. И вот Света в Питере! И теперь она стала Ветой. Вот это повороты в судьбе!

«Так, хватит плавать в воспоминаниях, пора идти и знакомиться со своей единственной родственницей. И с ее квартирой! И с городом! – подумала девушка, бодро вскакивая со своей постели. Она подбежала к окну, отодвинула в сторону тяжелую бирюзовую штору и, навалившись на подоконник, попыталась рассмотреть, что там видно, за окном. – Ни фига себе толщина стен!» – поразилась она, оглядываясь по обе стороны от окна и с благоговением поглаживая стены руками. Стены впечатляли – около полуметра толщиной, не меньше! Не дом, а настоящая крепость!

Да, квартира старинная, и в этой квартире Свете предстояло остаться на какое-то время. Какое – девушка не знала, но надеялась, что, может быть, сразу-то ее не выгонят. Позволят немного пожить. Сколько – неизвестно. Ну ничего, главное, что есть крыша над головой. А там видно будет.

Москва. Тот, о ком пока никто не знал. Или забыл…

А тем временем в другом городе, который гордо носит имя столицы нашей Родины, происходило вот что: в небольшом кабинете на тринадцатом этаже здания, расположенного в административно-деловом центре одного из районов Москвы, за столом, погруженный в раздумья, сидел пожилой мужчина. Он что-то сосредоточенно писал, чертил схемы, затем комкал листы бумаги и выбрасывал их в урну.

Высотное здание, в котором находился кабинет, было разделено между многочисленными офисами, конторами, магазинами и салонами красоты. С раннего утра и до позднего вечера здесь кипела жизнь: работники, посетители, клиенты и курьеры сновали по коридорам и этажам, как муравьи в муравейнике. Но в этот поздний час на тринадцатом этаже постепенно становилось всё тише – рабочий день служащих подходил к концу, и мужчина остался один.

Ему было явно за шестьдесят, хотя поджарая фигура и элегантный серый костюм создавали иллюзию молодости. Но лишь на первый, мимолетный взгляд. Стоило присмотреться, как его седые волосы на лысеющей голове, глубокие морщины у рта, землистый цвет лица и злые, уставшие серые глаза выдавали его возраст. Ни дорогие костюмы, ни умелые руки опытных массажисток, ни запоздалое правильное питание не могли скрыть следы прожитых лет. Этого мужчину звали Георгий Ксенофонтович Фроськин.

Его отчество и фамилия были сложными и труднопроизносимыми, словно специально созданными для насмешек. Как его только не называли в детстве: и Фроська-моська, и Жорик-уродик, и Ксеня-фоня. Причем эти прозвища были еще не самыми грубыми, но и они доставили ему немало горьких минут, часов и дней. Обиды, слезы, злоба, гнев, ожесточение формировали в нем тайное желание мстить. Желание порой жгучее, но бессильное. Он с превеликим удовольствием избил бы обидчиков и ногами, и кулаками, но не мог. Физическая слабость, хлипкое тело и неспособные на сопротивление руки и ноги (ни на турнике подтянуться, ни по канату взобраться) не позволяли ему действовать открыто. Оставалось лишь тайно вынашивать планы самых жестоких расправ, завидовать и мстить исподтишка.

Да, так было и в его далеком пугливом детстве, и в ранимой юности. Но всё изменилось, когда Фроськин внезапно заработал свой первый миллион. Затем в результате хитроумных схем последовал второй, и вскоре он потерял счет доходам. Так он стал Жоржем – жестким и беспринципным боссом одной из средних российских торговых компаний. А потом его стали называть Фросс. Правда, справедливости ради, так к нему обращаться могли лишь приближенные, которых можно было пересчитать по пальцам. Остальные – мелкие сотрудники и конкуренты – при встрече с ним, подобострастно мямлили его полное имя и отчество, стараясь выговаривать каждую букву четко и правильно. И боже упаси было кому-либо ошибиться в произношении.

Что же происходило с теми неудачниками, кто ошибался? О! Об этом в известных кругах ходили целые легенды! Слава о злопамятности и мстительности Фросса шла впереди него. Любой, кто осмеливался косо на него взглянуть, неверно произнести его имя или посмеяться над ним, мог ожидать самого неожиданного и непредсказуемого наказания – от разорения до забвения и полного исчезновения. Да, бывало, что конкуренты и недоброжелатели странным образом исчезали с его пути. «Жестокий босс» – шептались о нем по углам.