Ирина Никулина Имаджика – Шагающий по мирам (страница 8)
Когда тридцать три луны Сепа становятся в ряд и планета погружается в зловещий мрак, на её поверхность садится звездолёт, похожий на чёрную остроклювую птицу. Целый эон пустые города крепко спят в серых тенях и видят ужасные сны, не имея силы проснуться. Целый эон спят в бесплодной земле семена растений, мечтая о животворном дожде и ласковых лучах света. Целый эон спят механизмы на вселенской свалке, не видя снов и ни на что не надеясь, пока их сон не нарушает гость на звездолёте, мрачном, как чёрная птица. Но только Весы осязают непрошеного гостя, их стрелка вздрагивает, а чаша войны начинает сильно перевешивать. «Такого не может быть, – рассуждают волшебные Весы, – одно существо, даже очень сильное, не способно наклонить мою чашу, значит, это просто ветер…»
Но ветра нет на безжизненной планете, которую давно покинул планетарный принцип.
– Что за существо посетило меня в такой безлюдный век? – спрашивают Весы, и Сеп содрогается, словно в глубине его ещё есть остатки жизни.
– Кто это прилетел на Сеп, осмелившись нарушить мой карантин? – вопрошают мудрые Весы и сами пугаются своего несуществующего голоса. В ответ все механизмы на Сепе, некогда оживлённые Кундалини, начинают вращать колёсиками, шевелить антеннами и скрежетать ржавыми подшипниками. Но через миг все звуки смолкают, потому что как бы ни хотели механизмы ответить вечным Весам, они не могут, мёртвые и забытые.
– Что за создание смеет тревожить покой моей мудрости? – звенят Весы, обращаясь к гостю, и они получают ответ, на который не рассчитывали.
– Не создание перед тобой, а создающий. – Так странно отвечает гуманоид, который стоит перед Весами и с любопытством их рассматривает. – Не мир создал меня, а я создаю миры.
– Кем бы ты ни был, уходи. В этом мире карантин, Сеп заражён Кундалини. Если не уйдёшь, превратишься в мечту.
– Я уйду, как всегда и поступаю, но сначала ответь мне, старый механизм: что ты такое?
– Ты не знаешь, жалкий гуманоид!? Ты никогда не слышал о великих и мудрых Весах, созданных мыслями богов? О Сеп, о времена! Да простит меня Зерван… Я есть Весы Справедливости, последний живой механизм на Сепе, ко мне приходили миллионы паломников, все они были почтенны и едва смели поднять взор на меня, чудо из чудес.
– И чем это было оправдано?
– Ты дерзок, неуч! Я измеряю добро и зло, войну и мир, я знаю о Вселенной то, чего не знает ни один гуманоид. А кто ты, что смеешь задавать мне вопросы и проверять мою состоятельность? Ты посланник тьмы, сама война, сын Некроникуса?
– Я не война и не тьма, я – энергия. Я неумолим и не болтаю зря. Ты смешной и бесполезный механизм, вообразивший себя божеством среди остальных. Это говорю тебе я, рождённый в мире Земля под именем Элиас Октобан, хотя другое имя нравилось мне больше…
Последние слова звучат в полном одиночестве на совершенно пустой планете, ибо Весы Справедливости больше не живы, они раздавлены тяжёлым сапогом Элиаса Октобана. Прах разносит по Сепу ветер, вдруг рождённый глубокими недрами планеты, и везде, где ветер достигает поверхности, бывшие живые механизмы рассыпаются на песчинки, становятся частью земли.
– Если тебе было интересно, то я тот, кого боятся магистры трагила-сай. Я тот, кто долго ждал, пребывая вне жизни, и теперь вернулся, родился, чтобы стать частью непонятного тебе процесса. Я тот, в ком нуждается любая замкнутая система. Хотя, думаю, тебе это было бы не интересно знать.
Он перешагивает через бесполезную груду металла, которая недавно была великими Весами Справедливости, и смеётся, упиваясь своим безумным смехом, – таким нелепым кажется ему существование механизма, измеряющего добро и зло.
Глава 8
На мосту, соединяющем Окутану 2 и Траг, замирают все, кто пришли сражаться. Магистры корчатся в муках боли, воины опускают оружие, и великая тень смерти накрывает Траг. Никто не знает как, но ко всем приходит одна и та же мысль: чудо из чудес, последнее творение богов, Весы Справедливости, сделанные из жёлтого металла, уничтожены, перестали существовать, мертвы… И нет ничего ужаснее, чем исчезновение бессмертных Весов. Теон Дер-Видд выходит на мост и говорит так, чтобы все его слышали:
– Отдадим последнюю дань минутой молчания великому чуду, созданному руками богов, – Весам Справедливости. Их больше нет в Дальней волне. Были они живыми или нет – вопрос для философов, но, как бы там ни было, Шагающий по мирам уничтожил их. Он перешагнул через них, чтобы так же перешагнуть через наш мир и через все живые планеты. Скорбите, смертные, потому что враг уже близко. Сражайтесь в последний раз и пейте хмель, пока вам не станет легче, потому что я не уверен, сможет ли кто-либо из вас остановить наступающий мрак.
В пустыне Манахар-Сарат усталый путник стоит перед вратами замка Утренней Росы, не решаясь постучать в чертоги красоты. И вот когда после долгих раздумий он чувствует решимость, приходит боль, терпеть которую не может даже тот, кто идёт путем трагила-сай: он падает на горячий песок, ощущая, как опустел мир Сеп и как скорбит весь Траг, потому что ещё один мир пал жертвой безумца, не понимающего, что он творит. Мертвы Весы, которые были последним чудом на Сепе. И сам Сеп вступил в фазу изменений. Его словно накрыла костлявая рука смерти. Когда неофит поднимается с колен, превозмогая боль и не вытирая слёз, которых не стыдится, – перед ним открываются врата, увитые дикими алыми розами, и замок Утренней Росы приглашает войти адепта великого искусства трагила-сай.
Когда он смотрит вблизи на замок Марис Та-Литы, то не верит своим глазам. Хоть Ариман всего лишь ученик, он многое успел увидеть за свою короткую жизнь, но такого волшебства он ещё не видел, и суть происходящего не умещается в его голове. Замок сделан не из кирпича или глины, и даже не из углепластика, как на Траге, он соткан из мельчайших капель воды. Он вполне оправдывает своё название: от такого зыбкого и прозрачного строения веет утренней свежестью. Заблудившееся солнце неизвестного мира играет с отражением внутри замка, и каждая капля светится в ответ на ласковые лучи.
Любоваться этим творением можно бесконечно долго, но жажда и усталость Аримана сильнее, чем восхищение прекрасным. Он без сил падает перед замком из воды и шёпотом называет имя Марис Та-Литы, просит пустить умирающего путника. Врата в замок открываются, и Ариман находит в себе силы войти, он запускает руки в стену и набирает полную горсть прозрачной прохладной воды. Выпив её, он обретает силы, которые отобрала пустыня. Опустившись на колени, он не смеет поднять голову, когда в зал, где стены – водопады, а потолок – белое небо, входит дочь дочери Розы Дроттар, прекрасная Марисс Та-Лита. Её руки проросли розовыми бутонами, волосы зёленые и мокрые, как трава ранним утром, на обнажённом теле растут водоросли и лианы. Только лица её не видно, потому что на голове она держит корзину, полную воды, и вода всё время проливается, увлажняя проросшие сквозь тело розовые бутоны.
– Подними глаза, путник, ты на краю света, но здесь найдешь рай.
Она в несколько раз выше Аримана, но легко наклоняется и обтирает его сухую кожу влажной рукой. Невероятная нега и покой заполняют тело ученика трагила-сай. Он понимает, что должен сопротивляться, но тело становится слабым, он готов отдать всё, чтобы продлить миг нежного прикосновения. Когда руки Марис скользят к его усталой голове и гладят волосы, так уставшие на беспощадном солнце Манахар-Сарат, Ариман забывает о своей миссии, о трагила-сай и о Дер-Видде, который послал его с вопросом к дочери дочери Розы Дроттар. Любовь и счастье переполняют его, проникают в вены и насыщают всё тело. Разум не хочет знать ничего в этом мире, пока руки Та-Литы гладят волосы трагила. Он не помнит предупреждения своего учителя, он чувствует лишь одну благодать, равной которой нигде нет в Дальней волне. Его обнажённое тело выдаёт неусмиримое желание, он падает к ногам Марис и жарко шепчет, обнимая её ноги, белые, как небо над замком Утренней Росы:
– Прекраснейшая из женщин, ты – действительно рай, о котором никто не может мечтать. Но я нашёл тебя и готов остаться. Будь моей женой, подари мне любовь, чтобы мы стали самой счастливой парой в Дальней волне творения!
– Ты неосмотрителен, – она больше не гладит волосы, опалённые чужим солнцем, – предлагаешь мне стать твоей женой, а сам даже не видишь моё лицо. Смотри же!
Он поднимает голову, уверенный, что скоро врата рая откроются ему, самому счастливому гуманоиду в волне творения. Но когда он смотрит на лицо той, что должна нести любовь и негу, содрогается: глаза её (глаза зверя) горят, как два уголька, они пылают гневом, ужасны и невозможны. Они – её равновесие. Вся состоящая из цветов и воды, она пылает гневом, глаза горят, глаза никогда не согревают, они могут только опалить.
– Очень многие маги желали сделать Марис Та-Литу своей рабой! – Она выжигает его темечко горящими глазами. Становится невероятно жарко, и, удручённый, Ариман закрывает лицо от невероятного пламени, которое готово поглотить его. Она немилосердна, как бог гнева. – И ты такой же. Я знаю, с каким вопросом ты пришёл, но ты не получишь ничего, ибо вообразил себя господином и мужем самой Любви!