Ирина Нестерова – Дети Свободы. Евангелие XXI века (страница 7)
Корниэль
Будучи человеком, я часто посещал Южную Европу, поэтому курортная атмосфера, витавшая здесь каждый вечер, грела мое сердце. Но сегодняшний был не похож на остальные. Сегодня я будто действительно стал гостем Нового Орлеана.
Стрелка на часах приближалась к семи, и передо мной открывался вид на самое живописное место улицы.
Дворец ошеломлял своей красотой и помпезностью. Будь я художником, это было бы первое место, подчинившее мои кисти.
Я подошел ближе. На просторных верандах – разных цветов радуги от женских нарядов – проплывали подносы с коктейлями и закуской, наполняя приятными ароматами теплый воздух. Из глубины дома слышались знакомые нотки. Оркестр заиграл St. Louis Blues, сопровождавшийся лучезарным смехом женщин, который с каждой минутой лился все свободней. Голос саксофона, дерзкий и волнующий, обладал необъяснимой, манящей страстью. Полный нетерпения, я поспешил внутрь.
Мое предвкушение было оправдано. Под огромным куполом мозаики располагался просторный роскошный зал. Величественные своды, старинная мебель и дорогие ткани – все здесь говорило об истоках всех излишеств Мироздания. Фрески известных художников, красные шелковые стены, мраморные ступени.
Первое, что меня удивило – огромное количество фруктов, названий которых я даже не знал. Они были повсюду: на подносах, в вазонах, а некоторые даже служили одеждой, прячущей от наготы прекрасные женские тела. В воздухе витали ароматы фрезии и карамели, делая атмосферу еще более обворожительной. В центре зала возвышалась стойка, обрамленная чистым золотом – гостей встречало исчерпывающее количество напитков всех времен.
Адольф Сакс – изобретатель саксофона и недавний житель Брюсселя, где музыкальная жизнь была весьма насыщенной, был хозяином этого вечера.
Не сумев отыскать Уитмена, я почувствовал себя немного неуютно среди множества незнакомых людей. Разумеется, иногда мне встречались лица известные и великие, но обо мне они не знали ровным счетом ничего.
Луи Армстронг и Элла Фицджеральд, Билли Холидей и Чарли Паркер – ветераны джаза – творили нечто невероятное: то ли играли, то ли просто разговаривали посредством музыки.
Решив не казаться белой вороной, будучи единственным одиночкой в этой уже веселящейся толпе, я подошел к стойке с выпивкой и, угостившись коллекционным бурбоном, пошел к выходу. Однако тут же поймал на себе чей-то взгляд с верхнего этажа. Присев за свободный столик, я выжидал.
– Ганс Чапмен! Позволишь? – моложавый незнакомец появился, словно из ниоткуда. Еще несколько секунд назад он наблюдал за мной, опираясь на деревянные перила и откусывая овсяный батончик.
– Эм-м… Вы, наверное, меня с кем-то спутали, – неловко пробормотал я.
Но вопрос его был скорее риторическим, так как, не дождавшись положительного ответа, он раскованно брякнулся рядом со мной.
– Да не ты, дурила, – добродушно ответил парень. – Это я Ганс. Тебя как звать?
Его резкий переход на «ты» мог бы показаться фамильярным, но для меня это было скорее жестом общности, что поубавило напряжения, мучившего меня с тех самых пор, как я вошел.
– Корниэль Поуп, – на выдохе ответил я, радуясь своему первому знакомству.
Осушив до конца свой бокал, мужчина повернулся и стал меня рассматривать.
– Мы виделись где-то? – спросил он, насупив брови.
– Я так не думаю, – вежливо ответил я.
Память на лица у меня была хорошая, хоть я и чувствовал, будто знаю его.
– Впрочем, неважно. Ты, я так понимаю, здесь один? Уже полчаса за тобой наблюдаю. Что же ты в такой прекрасный вечер скучаешь у входа? Не правда ли, это лучшее место в городе?
Ганс восхищенно разводил руками, будто он выиграл приз, которому никак не мог нарадоваться. Судя по его кривой ухмылке, он был уже изрядно пьян.
– Да, ты прав, приятель, – подыграл я ему, похлопав по плечу. – Дело в том, что я жду Уолта Уитмена. Это он пригласил меня сюда.
– Да ладно! – его лицо стало выглядеть еще задорнее. – Ты новенький?
– Да, я здесь уже несколько дней. И, судя по всему, теперь мне двадцать пять, – ответил я, внезапно подвергшись икоте.
– Вставило от пары глотков бурбона? – засмеялся Ганс. – На пару с Источником, так сказать, – «ни-ни».
– Ты говоришь о той вкусной воде?
– Именно. Лучше уж залиться бурбоном, контролируя ход событий. А вот с горючим из Источника не шути – сносит крышу на раз.
Остановив на пути прислужницу, Ганс сменил пустой бокал на наполненный и расплылся в улыбке:
– С прибытием, дружище!
Сделав еще пару глотков, я осушил бокал и принялся изучать Ганса: волнистая медовая шевелюра, широкие густые брови и парочка глубоких морщин на лбу. Несмотря на трехдневную щетину, его лицо выглядело достаточно мило. Здесь ему было лет тридцать. Раскаты пышной риторики, мятежная усмешка и непокорный дух. Тощий, как призрак, он был ловким и чрезмерно активным. Белый пиджак с черными полями, рубашка навыпуск, не менее белоснежная бабочка и узкие черные брюки. Его триумфальная аура заполнила все пространство вокруг.
– Совсем недавно, – продолжил Ганс, – я видел мистера Уитмена в обществе Верховных Старейшин – он курирует Наставников. Возможно, он отсутствует по долгу службы.
Эти слова вызвали во мне интерес, и я сразу же отвлекся от его образа.
– Верховных Старейшин? – переспросил я.
– Ангелы Верховного Совета или просто Старейшины. Главный, так сказать, орган правления в этом городе.
– А есть и другие?
– Безусловно. Их много. У всего – не единый архитектор. Главное наше знание – это Источник жизни, поддерживающий наши силы. Если Источник опустеет, мы не сможем являться на Землю, и тьма поглотит всех людей, – разгульный вид развеялся в считанные секунды, сделав лицо Ганса серьезным и рассудительным.
– Ты будто бы не пил… – удивился я.
– Здесь тебе это подвластно. Но человек уязвим. И то, что делает его уязвимым, он должен обозначить ограничением. Ограничение – якорь сознательности, – ответил он. – Будь осторожен, приятель. Самое опасное – это одержимость, которую может вызвать «бессмертная вода», вкуси ты хоть на одну каплю больше. А ты уже знаешь, что означает «осушить Источник»? – сделав глоток, он продолжил: – Видишь тех девушек? Это валькирии, неотъемлемые члены нашего сообщества. Ни одна битва человечества не обходится без их участия. Будущих Хранителей приводим мы, Ангелы, а Воинов из них отбирает Один, наш военачальник.
– Бог войны…
– Ну или так, – рассмеялся Ганс.
– Что? – я резко пнул его в плечо. – Я все еще рассуждаю привычным образом.
– Любите вы все приукрашивать. Бог не бог, но держи ухо востро. Он очень подозрителен к каждому, кто переступил порог нашего дома.
Тем временем Один, увлеченный беседой с Линкольном, внезапно отвлекся, и окинул нас взором.
– С эволюцией в мире людей валькирии стали более самостоятельными существами. Один возложил на них большую ответственность, а значит, и большие привилегии. Но жители Вершины в тысячи раз сильнее подвержены чувствам, нежели люди. Некоторые теряют самообладание. Так, в частности, произошло и с одной из древнейших валькирий, которую Один навсегда изгнал в мир людей.
– Но почему?
– Полюбив человека, она ослушалась, – Ганс крутил полупустой стакан на дубовом столе, время от времени поглядывая на гостей. – В поединке она отдала победу своему возлюбленному, лишив наше сообщество великого Воина, а своего мужа – рассудка. Кроме того, изменилась природа валькирий. Они перестали быть отпрысками Одина и обзавелись человеческой природой.
– У тебя отличная память, – сказал я, не отрывая от него взгляда.
– Она была моей матерью, – добавил Ганс и осушил свой стакан до дна.
Я резко почувствовал себя не в своей тарелке, будто стал нежеланным зрителем чьей-то потери. Но всем своим видом Ганс дал мне понять, что все в порядке. Подперев руками подбородок, я продолжил слушать.
– Узнав об этом, отец нарушил куда более строгое правило… – отведя взгляд в сторону, Ганс старался скрыть тот гнев, что хлынул к его лицу.
Я догадывался, о чем речь, и, недолго думая, сказал:
– Сделал лишний глоток…
Переборов своих демонов, Ганс повернулся и, снова облачившись в неуязвимую улыбку, продолжил:
– Его изгнали! – разведя руки в стороны, усмехнулся он.
Натягивая искусственную улыбку, Ганс подавал пример человека, который, скорее, выпьет весь Источник из трубочки, чем позволит кому-либо себя жалеть. Эта черта была, пожалуй, самой сильной из мне известных.
– Значит, это полная потеря контроля?
– В конечном итоге твой ковчег потонет.
Собравшись покинуть облюбованное нами место, Ганс пригласил меня на экскурсию, пообещав отыскать прекрасных спутниц. Вечер только начался, и мне совсем не хотелось проводить его в одиночестве, поэтому я решил составить ему компанию.
Перекинувшись еще парой словечек с проходящей мимо прислужницей, Ганс, пробираясь сквозь толпу, потащил меня в центр зала. Мужские и женские силуэты порхали, как мотыльки, среди приглушенных голосов, шампанского и джаза. В воздухе царила атмосфера всеобщего праздника и свободы. Мягкие лучи света, освещающие тумбы, рассеивали тени талантливых танцовщиц, одетых в откровенные наряды. Пройдя к витой лестнице, мы поднялись на несколько ступеней выше так, что нам открылся отличный вид на зал – облака сигаретного дыма, множество людей, сидящих с коктейлями за столиками, и небольшая сцена в центре. Как и на любом мероприятии, гости держались группами, время от времени сменяя прежних участников на только что пришедших.