Ирина Мутовчийская – Миллионка. Тени прошлого в лабиринте криминального квартала (страница 2)

О чём это я? Ах да, о людях, которые меня окружают с детства, и о языках, которые я хорошо понимаю… Понимаю, но говорить пока не всегда получается. Когда я была маленькой, хунхузы увели мою маму. Моя мама… Нет, пока не могу говорить о ней. Когда случилось то происшествие, мне было всего три года, и я перестала разговаривать. Через год речь вернулась, но с заиканием. Заикалась я до пяти лет, пока бабушка Май, немного колдунья, не научила меня говорить по-новому. Когда я застревала на каком-то слоге, я начинала петь. Со временем все привыкли к моей манере речи и не находят в ней ничего необычного. У меня много подруг, но дружбу с ними я скрываю от отца. В детстве он бил меня, если ловил за разговором с моими луноликими подругами, а теперь, когда бить поздно, ограничивается постоянным напоминанием: «Ты русская, русская, русская!»

Ну, хорошо, я русская. Конечно, мама у меня кореянка, а отец – русский. Мне надоели эти напоминания, но я не спорю. Русская – так русская. Но что плохого в том, чтобы быть японкой, кореянкой или китаянкой? Тем более что мы живём вместе, рядом, в этой самой, так презираемой моим отцом Миллионке. Мой отец, «человек не без образования», как он себя называет, двадцать лет назад был заброшен сюда, на Дальний Восток, и всеми фибрами души ненавидит Миллионку, её землю, жителей, трущобы и опиекурильни.

Отец хороший человек, но у него есть маленький, по его меркам, недостаток – он игрок. Сколько раз я стояла возле фанзы, где он застревал за игрой. Шёл дождь, снег, палило солнце – я всё стояла. Боялась заходить. Но час за часом я вынуждена была брать себя в руки, открывать дверь или поднимать тряпку, служившую входом. Подходя к фанзе, я уже чувствовала зло, исходящее оттуда. Дышать становилось тяжело – запах отбросов и нечистот валил с ног. И всё это добро лежало прямо перед порогом притона.

Внутри было ещё хуже. Низкие потолки, грязь и полумрак создавали ощущение подвала. Игроки сидели парами, а любопытные китайцы, жаждущие зрелищ, затаив дыхание, ждали начала игры. Комнатка была тесной, и вскоре от вони немытых тел и недостатка кислорода начинала кружиться голова. Игрокам было всё равно – они словно выходили из реальности. Игра затягивала их всё глубже, а этому способствовала и китайская водка с коротким названием Сули, которую с завидной регулярностью подносили игрокам. Порции были малы – налиты в крошечные стопки, вероятно, чтобы игроки не напились и не начали буянить, как это часто случается по русскому обычаю.

Брань на разных языках летала из угла в угол, не задевая никого, пока не появлялись проигравшие. Вот тогда всё и начиналось. Иногда только моё монотонное пение останавливало готовую начаться кровавую заварушку, но чаще – нет. Мой отец сцеплялся с другими игроками. Сначала это были слова, а потом…

Всё, пора думать о чём-то хорошем. Думать именно о хорошем. О папе. Мой папа, мой любимый папа… игрок. Это одна из причин, почему он оказался здесь, во Владивостоке, и конкретно – на Миллионке. Там, в Северной столице, отец проиграл родовое имение, расположенное всего в нескольких километрах от Петербурга, проиграл дом на Васильевском острове, а ещё… В общем, много чего он проиграл! Так много, что остался должен и был вынужден бежать от своих кредиторов. Он бежал так долго, что очнулся только во Владивостоке и понял: его забег окончен. Дальше бежать было некуда.

Дальше была только заграница – Китай! Отец прихватил с собой кое-какие сбережения, но они быстро растаяли, ведь он привык жить на широкую ногу и ни в чём себе не отказывал. Когда деньги кончились, из меблированных комнат его быстро попросили.

Он ночевал сначала, благо было лето, прямо на песке у моря, а потом познакомился с моей будущей мамой – доброй и сердобольной женщиной. Ну, о маме поговорим позже, сейчас надо бежать, пока городовой не вернулся.

Вон, дядюшка Ку машет мне – путь свободен. Не знаю, помогали бы мне дядюшка Ку и другие знакомые, если бы моё лицо больше походило на папино, а не на мамино? Наверное, помогали бы, но вряд ли так охотно. Если присмотреться, в моём лице много славянского, но скулы и разрез глаз – явно азиатские. Зато я на голову выше любой моей азиатской подружки, да и фигура у меня…

Рядом с подружками-одногодками я чувствую себя ужасно толстой, хотя папа говорит, что я не толстая, а дородная. Он радуется, что ростом и фигурой я пошла в бабушку – его покойную маму. Говорит, если не смотреть на моё лицо, мы с бабушкой – просто двойники. Слава богу, хоть в этом я отцу угодила. Сам отец росточком не вышел. Я уже сейчас выше его не на одну, а на полторы головы, но это его не раздражает. Наоборот, он гордится мной! Хотя заслуги моей в росте нет никакой. Несмотря на гордость отца, мой рост приносит мне неприятности. В церковно-приходской школе, в которую я ходила до прошлого года, все шишки перепадали мне, хотя училось там пятьдесят человек. Часто батюшка Феофан смотрел в упор на какую-нибудь китайскую или корейскую девочку, а вызывал… меня! А я, как назло, урок по закону Божьему не успевала выучить.

Ну, не бум-бум! Какое там домашнее задание! Допоздна ныряла, ловила гребешков и устриц! Есть-то хочется!

А от папы с его аристократическими замашками мало чего дождёшься. В ожидании еды можно и умереть с голоду! До двенадцати лет меня воспитывала бабушка Май – мама моей мамы. Когда я жила у неё, хоть раз наедалась досыта. В остальное время питалась тем, что ловила в море или воровала. После смерти бабушки я вернулась к отцу – аристократу, и мне пришлось брать на себя не только своё, но и его пропитание. Но не будем сегодня о грустном! Сегодня великий день! Бабушка Май меня бы поняла, а отец – нет. И я ему не скажу, чтобы не начинались полудневные нравоучения о том, что подобает и что не подобает отпрыску аристократического рода.

Сегодня я впервые буду петь одна, перед публикой! Раньше пела только в церковном хоре, иногда солировала. При звуках моего голоса лицо батюшки Феофана смягчалось, но это никак не влияло на оценки. Пение – пением, а закон Божий надо учить! Несмотря на внешнюю бесшабашность, внутри я очень робкая. Славянская часть меня толкает на приключения, а корейская – боится всего. Поэтому я просто побоялась идти на прослушивание за пределы Миллионки.

Смешно, я боюсь центра города, а богатые и полиция боятся нашего района, как огня.

На Миллионке человек может легко исчезнуть, и никто не найдёт его следов, ведь, как говорят друзья, под Миллионкой простирается целый подземный город с тайными ходами и лабиринтами на многие километры.

Наверное, надо идти в ту хибару, что осталась мне от бабушки Май.

Домой с платьем не пойдёшь – начнутся поучения о чести и достоинстве, расспросы, примеры из прошлого. Хороший у меня отец, но смешной! По-моему, он думает, что еда на нашем столе появляется по волшебству, из воздуха.

Да, он, кажется, думает, что еда на столе появляется по волшебству.

Решено – домой не пойду. Надеюсь, дом бабушки не завалится мне на голову, пока я буду мерить платье! Дом бабушки – лёгкое деревянное строение с громадными щелями в стенах, которые беспорядочно залеплены глиной или землёй. Крыша покрыта хворостом и сильно придавлена слоем земли, словно пытаясь укрыть жилище от непогоды. Пол внутри земляной, окон нет, двери отсутствуют – вместо них висит полог из циновки. Печи в доме нет, зато есть лежанка из камней, у основания которой разводится костёр, согревающий в холодные вечера.

Жилища русских, то есть те, где сейчас живу я с папой, отличаются от китайских не сильно, но в них, как правило, есть железные печки, которые дают больше тепла и уюта.

Если взглянуть на дом бабушки со стороны, а также на другие дома, стоящие по соседству на Миллионке, то от разнообразия форм и расцветок просто рябит в глазах. Здесь можно увидеть всё – от самых причудливых и невероятных построек до скромных и простых жилищ. На всю улицу приходится всего несколько каменных домов, которые выделяются своей прочностью и солидностью среди разношёрстной деревянной застройки.

Я уже совсем собралась нырнуть под своды бабушкиного домика, как вдруг меня остановило восклицание:

– Не заходи туда, Си!

Си – это я. Вообще меня зовут Анастасия, Настя, но друзьям тяжело выговаривать это имя, поэтому они сократили его до двух букв. Моя японская подружка Енеко, заметив, что я обратила на неё внимание, поманила меня к себе пальчиком. В руках у неё была сумка со школьными учебниками, а в глазах – тревога.

– Не ходи туда, Си, – повторила она настойчиво.

– Почему? – машинально спросила я, хотя все мысли были о том, как я буду выглядеть в платье мадам Харуко, когда примерю его.

– Потому что мадам Харуко видела, кто украл у неё платье, – сказала Енеко, – и пока ты пряталась, к твоему отцу приходила полиция. Был обыск! Теперь, вероятно, придут сюда. Я слышала, что возле дома госпожи Харуко дежурит не только русская полиция, но и китайская. Они… – глаза Енеко наполнились слезами, – они ругаются и обещают жестоко наказать тебя, когда поймают.

– А откуда ты знаешь? – я ещё не до конца осознавала нависшую над мной угрозу.

– Когда облетает сакура, ветер несёт с собой не только её лепестки!

Вот так всегда: нет, чтобы сказать просто – беги, Настаська, спасайся! На тебя донесли те-то и те-то, а я узнала это от такого-то и такого-то, потому что на нашей Миллионке новости распространяются мгновенно. Но нет – обязательно завернут всё в загадочные слова про сакуру, божественный ветер и тому подобное…