Ирина Муратова – Столкновение (страница 3)
Корабль – территория государства, которому он принадлежит, а капитан на нём – царь и Бог! Он может, например, от имени государства регистрировать брак или рождение ребёнка на корабле, имеет право арестовать любого, чьи действия опасны или противозаконны. Капитан, хоть и не единственный, но, по сути, самый опытный, самый грамотный судоводитель. Он хозяйственник и даже воспитатель. Воспитатель моряков и пассажиров. Он оптимально ответственен за всё, за всё на судне! И в любых проявлениях действительности, что бы ни случилось – плохое ли, хорошее ли – всё бремя ответа ляжет именно на его плечи. По большому счёту, только на его плечи: либо похвалят, либо осудят! Матрос ошибётся – виноват не матрос, а капитан! Таковым был Николай Соболев. Однако и его срок истёк: в 1977 году пришлось списаться на берег – здоровье подкачало.
И пошла вращаться карусель… На «Адмирале Нахимове» сменилось восемь капитанов. Началась текучесть кадрового состава лайнера. Люди не успевали запомнить лица друг друга, а не то чтобы имена. Пароход постепенно превратился в то, что похоже на проходной двор. Его нарекли «чёрным принцем», он стал чем-то вроде исправительной колонии, где «отматывали срок» проштрафившиеся в загранрейсах капитаны и представители комсостава других судов. «Адмирал…» сделался постоянной и практически единственной базой для многих юнцов из мореходки, которые ещё только постигали азы морского дела, проходя практику на лайнере.
«Адмирал Нахимов» достался Маркову, девятому капитану, в 1984 году. На судьбоносном пути встретились двое. С одной стороны, старый корабль, похожий на человека, прожившего большую моряцкую трудную жизнь, который сейчас страдал от того, что его последние годы омрачены беспорядком и неразберихой на борту, а всё самое лучшее, самое торжественное и славное ушло безвозвратно. С другой стороны, – капитан, тоже повидавший виды на своём капитанском веку и тоже страдающий внутренним надломом. Между кораблём и капитаном шла тихая и непримиримая война, в основе которой лежала взаимная неприязнь. Словно «Адмирал…» и впрямь живой, чувствующий, понимающий человек. Двигаясь по течению никому не заметной войны, этой невосприимчивости одного другим, вот уже два года они оба – и корабль, и капитан – верным курсом приближались к гибели.
У Маркова в душе что-то надорвалось. Снятие его с заграничного плавания повлекло за собой целую вереницу всяческих проблем и неудовлетворённостей. Прежде всего Вадим Георгиевич испытывал едва ли не унижение. Конечно, больно: высоко лететь и низко пасть. Служба на «Адмирале…», этакий «промах» в карьере, бесследно не исчезнет, будет влиять на всё что угодно в его жизни, даже если Марков и вернётся из каботажа обратно в загранку. А деньги? Заработок? При загранплавании дополнительно к зарплате в советских рублях капитан получал командировочные в иностранной валюте! Потеря в материальном смысле существенно задела его самолюбие и повлияла на перспективы жизни в принципе: он рассчитывал устроить сына, обеспечить любимую жену, и мало ли какие планы он строил на будущее!
Но более всего Маркова мучило то, что после перевода его на «Адмирал Нахимов» наступила полоса напряжённых отношений с женой – в ней появилось что-то такое, что делало её чужой и непонятной. Внешне она как будто понимала и жалела мужа, сочувствовала ему, как просто несчастному человеку, сострадала и, как могла, по-своему, утешала, ничего не требуя в ответ и не задаваясь вопросом: прав или не прав Вадим. Однако покачнулось годами выстроенное супружеское здание. Это походило на слабое землетрясение: здание пошатнулось, но не упало, не разрушилось и даже не дало трещину, зато жильцам в нём стало страшно. Жена будто сделала шаг назад и со стороны, с некоторой дистанции разглядывала мужа, столько лет бывшего с нею рядом. До ума и сердца доходили ранее не замечаемые ею слабости его натуры. Те, которые она в нём никогда бы, кажется, и не мыслила обнаружить.
Собственно, стержень натуры всякого человека статичен, неизменен. На этот стержень, как мышцы на скелет, накручиваются все остальные его данности и чувства. Мы сами, для кажущейся лёгкости жизни, придумали себе теорию собственного преображения, теорию, что мы, дескать, меняемся со временем. Но нет. Мы не меняемся, мы подстраиваемся под время, подстраиваемся под обстоятельства времени. То, что в нас заложено изначально высшими природными силами, – неизменно. Это наша индивидуальная, неповторимая сущность. Живя, мы её не всегда правильно оцениваем, а может быть, не видим и не понимаем вовсе, пока действительность не потребует от нас раскрыться в истинном виде, хотя бы на мгновение. Если раньше что-либо из этой сущности не выпячивалось, не высовывалось, значит, не возникало причин – соответствующих обстоятельств. Но всё равно, рано или поздно, наступает пора, и оно, это «что-то» обнажается. И наоборот, то, что было на поверхности, открыто и вычурно, вдруг за ненадобностью или по причине своей лживости может скрыться, возвратиться в сущность.
С Марковым это самое-то и происходило. Из его индивидуальной сущности стало выделяться то, что до настоящего времени было скрыто. Неудачи заставили вылезти наружу не лучшие качества – ненадёжность, слабость духа, разуверение в собственных внутренних силах, в персональном потенциале натуры, в личном «Я». Он ещё пытался что-то предпринимать, опираться на помощь влиятельных людей, чтобы вернуть былой пьедестал успешности, но в далёкой глубине души, где-то там, на донышке, он уже основательно не верил в положительный исход своих потуг. Он был, на первый взгляд, собран, спокоен, по-мужски сдержан. Но тем временем чуткое, всевидящее женское сердце супруги явно улавливало депрессию и, что больше всего её пугало, проступающую нотку трагичности в его судьбе. Вера в его мужеский дух была потеряна. Нарастала тревога, её изнуряло ощущение, что Вадим лишился твёрдой почвы под ногами и на всём его существе лежит печать конца. Она напоминала провидицу, которая неизвестно каким образом, но точно и ясно могла сейчас предсказать, что конец этот близок, конец этот страшен, и, самое горькое – конец этот неотвратим. И ничего нельзя уже поделать!
Как-то установилось в пароходстве, что если новый капитан пришёл на «Адмирал Нахимов», то значит, он в чём-нибудь повинен. В первую очередь именно с этой высоты смотрел экипаж лайнера на появление здесь Маркова, одного из видных судоводителей. Капитан Марков постоянно чувствовал негласную, но бесспорно существующую среди команды ка раз в таком ключе отрицательную тенденцию в отношении к себе.
Были моряки, которые, безусловно, уважали и чтили прославленного капитана, видели в нём «аса» морского дела, «морского волка». Маркову быть бы к ним, морякам своего корабля, поближе, попытаться проникнуться к ним обыкновенной тёплой человеческой любовью, принять их за семью и стать во главе семьи, «батей», но с гуманными, разумеется, позициями, стать главой такого порядка, когда люди могли бы жизнь за тебя отдать. Также ему необходимо было занять людей объединяющей их всех будничной работой, чем упрочилась бы дисциплина, – постоянным регулярным тренингом и учёбой. Словом, превратить команду «Адмирала…» в единое целое. Но Маркову, к сожалению, было не до сближения с коллективом, он неосознанно отмахивался от насущной жизни на пароходе. А теперь уж, когда ждали только бумагу – акт о списании судна, – и вовсе вопрос о тренировке экипажа выпал из поля зрения.
Как-то всё шло спустя рукава, проще говоря, разгильдяйно, и команда сильно чувствовала это. Такое состояние беспечности, расслабленности обычно бывает у людей перед окончанием чего-то. Но нельзя себя распускать, нельзя терять бдительности. Всегда есть надежда на лучшее, без сомнения. Надо верить в себя, верить в лучшее, приближать лучшее. Однако при этом всегда нужно быть готовым к худшему, и теоретически, и практически, чтобы оно, если, не дай Бог, и подступит ближе, не стало б неожиданностью из области фантастики.
«Осталось немного, чуть-чуть. Схожу до Батума и обратно. И всё. Я устал. Устал от чёрной работы за гроши», – неслышно говорил сам с собой Марков, стоя на мостике и выводя лайнер с помощью двух буксиров к началу плавания. «Что там Щлиц болтал про какую-то аварию? – рассеянно продолжал Марков, имея в виду своего важного покровителя, который, расстроенный, поднял под руки по трапу обеих дам – жену и дочь – бледных, чуть ли не в обмороке. – Какая там авария? У него голова, естественно, сейчас не работает. Надо успеть хорошенько их накормить, чтобы стабилизировать нервное напряжение. Встревоженные, они быстро улягутся спать. А серьёзно мы завтра поговорим, завтра утречком, на свежую голову».
Высокого роста, худощавый, стройный, даже импозантный, с проседью в висках, капитан глядел вперёд на вырисовывавшийся мыс Дооб, который мощным выступом от Маркотхского хребта внедрялся в Чёрное море. Глядел на волнующееся августовское море, на рваные, будто не причёсанные, дождевые облака, тёмными махинами нависшие над Цемесской бухтой, что светилась множеством мерцающих огней. Звёзд сегодня не было видно, только проблеск замутнённой луны местами появлялся между тучами. Капитан снова посмотрел на часы. Что-то в его движении, похожее на неуверенность, вывернулось наружу.