Ирина Муратова – Столкновение (страница 4)

– Товарищ капитан, разрешите обратиться, – обернулся к нему второй вахтенный помощник Александр Чаковский.

– Слушаю вас, Саша.

– Позвольте заметить: вы неважно выглядите. Может, вам нездоровится? – в свойственной манере интеллигента корректно задал вопрос второй помощник.

Марков исподлобья бросил на Чаковского быстрый взгляд.

– Не привык ныть, Александр, не спрашивай.

Чаковскому стало как-то неловко оттого, что капитан обращается к нему не официально, а запросто, по имени. Обычно капитан со всеми членами команды держался строго, даже сухо, и отношения не выходили за рамки рабочих. Неизвестно, как бы капитан вёл себя с экипажем в какой-нибудь экстремальной, нештатной ситуации, когда неприятность или, больше сказать, беда должна бы, кажется, сплотить всех? Но такой ситуации на «Адмирале Нахимове» никогда не возникало. И подозрительная капитанская «человечность» в сиюминутном диалоге удивила Чаковского. Он решил, что капитан не в порядке. Тем более, ждал какого-то чиновника из министерства, нервничал, опоздал с отправлением.

Все из комсостава корабля за последнее время видели нервозность капитана и его неудовлетворённость чем-то. Что там происходит у него в душе, конкретно никого не интересовало, ведь любой из нас – человек со своим внутренним миром и личными секретами. Однако капитанское неудовлетворительное настроение тенью ложилось на настроение людей, обслуживающих судно. Лишённое основательной твёрдости и уверенности, состояние Маркова лишало твёрдости и уверенности членов экипажа, что, собственно, соответствовало логике вещей.

Глава вторая

Семейство высокопоставленной персоны

Люба Шлиц облокотилась о дубовый наличник дверного проёма, скрестив руки на груди, и наблюдала истерику своей красивой матери. Мать действительно плакала (по щекам текли настоящие слезы) и тяжело дышала. Медики, вызванные в каюту, напоили её успокоительными каплями, медсестра измерила давление. Над Анастасией Юрьевной, как петух над курицей, кружился муж, Любин отец, Герман Яковлевич Шлиц, и с усердной нежностью пытался её успокоить.

– Настя, дорогая, всё уже позади. Прошу тебя, не трать нервы, угомонись, иначе не будет падать давление, и я не довезу тебя до Сочи. Все живы-здоровы, всё позади!

Медсестра дала ей ещё каких-то таблеток и, попросив лечь, а семье утвердительно сообщив, что здоровью Анастасии Юрьевны ничего не угрожает, покинула помещение.

Было очевидно, что Герману Яковлевичу в тягость этот нервный срыв жены: слишком уж часто у неё повторялись подобные приступы, особенно в последнее время, – они являлись следствием избалованности супруги высокопоставленного чиновника, и она напоминала противного капризного ребёнка, которому всё позволено. Шлицу давненько стало надоедать неуравновешенное поведение Анастасии, совершенно не умевшей или не желавшей держать себя в рамках, когда это было нужно. Он догадывался, что в большей степени нервный приступ состоял из женского кокетливого притворства, основанного на самом обыкновенном эгоизме обеспеченной представительницы «высшего общества».

Если бы Анастасия жила в ХIХ веке, то была, пожалуй, одной из светских львиц при Дворе. Шлиц ничего не мог поделать. Он не мог хотя бы пожурить её за нелепое поведение, не говоря уж о том, чтобы поругаться с нею и предъявить свои требования на этот счёт. Анастасия – красивая женщина, экстравагантная, и он всю жизнь по-собачьи преданно и ревниво её любил, прощая любые так называемые женские выходки. Но сегодня вдруг он почувствовал сильнейшее раздражение, вызванное её слезами и обмороками. Он словно находился в захудалом театрике на дешёвом третьесортном представлении, где никудышняя актриса заметно переигрывает или недоигрывает роль. Ему становилось гадко на душе, но, несмотря на это мерзопакостное чувство, он держался с женой обычным образом и старался ничем не обнаружить своего раздражения.

Анастасия Юрьевна поймала руку мужа и, не выпуская и поглаживая её, умоляюще глядя ему в глаза, трагически-плаксивым голосом произнесла:

– Гера, в той сумке остался мой бриллиантовый гарнитур, – помолчав с секунду, добавила, – и кольцо с сапфиром.

Встала минутная тишина.

– Господи, боже мой, зачем я упаковала их туда? Мои камешки! Подай в розыск, Гера! Найди эту скотину!

От внезапного, до смешного элементарного удивления Герман Яковлевич поднял свои пышные седеющие брови почти до половины лба.

– Настя, ты окончательная дура?! Зачем ты положила драгоценности в сумку с тряпками?! И… что, приступ вызван потерей бриллиантов? Только и всего?! – вновь повисла пауза.

– О мама! – резко, с нотой презрения в голосе воскликнула, не вытерпев, Люба. – Мы чуть не погибли! А ты!.. Да пропади пропадом твои камни! Отец, разве ты не видишь, что она притворяется? Никакое сердце у неё не болит! Ей не нужны наши переживания! Ей нужны её бриллианты! Как ты можешь в такую минуту думать об этом?! Пусть бы вор стащил всё, что у нас есть, всё! Потому что это не должно тебе принадлежать, мама!

Люба скривила губы в ненавидящей усмешке и демонстративно вышла в другую комнату каюты-люкс, тряхнув густым чёрным волосом.

В кресле, молча покуривая дорогой «Мальборо», застыл в напряжённо-любопытном ожидании её жених, Игорь Нечаев, преуспевающий тридцатилетний мужчина. Можно сказать, чересчур преуспевающий во многих сферах жизни, особенно в карьерной. Но и в общественной тоже. По крайней мере, так могло видится всем, кто его окружал. Должно было видится именно так. Он сын солидного человека, партийного чиновника города Сочи (к слову, семья Шлицев направлялась в гости к будущим сватам). Сложилось так, что с юношеского возраста Игорь отчётливо стал сознавать, что из жизни, дающейся человеку один раз, не более (во всякие там мистические положения о неоднократном появлении человека на свет он, безусловно, не верил), надо выжать для себя всё самое выгодное, лучшее и полезное. Конечно, в материальном смысле. Какая, к чёрту, мораль! Моралью пусть занимаются дурачки, верящие в преобразование человека. Он основательно, со знанием дела, наметил конкретный, практический план своего возвышения. В конечном пункте схемы значилось: власть и деньги. Только для себя самого, для себя любимого. Старо, как мир, пОшло, зато стабильно!

Поначалу, находясь на старте, Нечаев не подозревал, что, двигаясь к власти, ему придётся не только пользоваться папиной помощью, но и когда-нибудь вполне самостоятельно ступать, что называется, по трупам. В переносном смысле он уже «шёл по трупам»: не один человек пострадал от его молодого задора – карьеризма. По-иному нельзя – убирались с дороги неугодные. Правда, пока не в прямом значении, не физически, но жесткосердность и железный принцип: никого, кроме себя, не жалеть, – явились прямой предпосылкой для более хладнокровных игр в его последующей жизни.

Учась в свое время в московском Институте железнодорожного транспорта, Игорь Нечаев продвинулся в начале по комсомольской линии – дорос до секретаря институтского комитета. Вступив на пятом курсе в КПСС, он, с замечательным совершенством играя прописанную роль, заставил себя подниматься по ступеням партийной власти. Кто-то из немногих «отсталых» чиновников и единичных «главарей» партии и до сих пор, до середины восьмидесятых, – когда партию уже окончательно разъедала ржавчина несостоятельности, когда страна сверху донизу уже глотала, захлёбываясь, гнойную жижу развала, упав с края пропасти, – продолжал таки оставаться действительно убеждённым коммунистом, продолжал бороться за счастье народа и служить на благо народа, искренне веря в преобразующую силу идей коммунистического строительства. Но Игорь Нечаев не входил в их меньшее число, он принадлежал к «передовым» коммунистам, прокладывающим дорогу к «лучшей» жизни по-другому – старыми проверенными способами: коррупция, воровство, чинопочитание и прочие моральные нечистоты. Отец ему нет-нет да и пособлял, вне сомнения. Однако Нечаев-младший и сам-то был не промах, отличался безупречным рвением и недюжинными способностями в этом пакостном деле. Сейчас он метил на очень высокий пост в горкоме Сочи.

А вот что касается любви, тут Нечаев как будто отступил от каких-либо расчётов, откровенно-доверчиво и легко, точно дурная рыбёшка в канаве, попавшись на удочку этому горячему, волнующему кровь человеческому чувству. С Любовью Шлиц он познакомился в Сочи год назад, в общем-то, случайно. На «светском» рауте. Она приехала с родителями в специальный Дом отдыха. В тот вечер отец и мать вывели девушку «в свет» – это был её первый «великосветский бал», если так можно назвать сборище высоких партийных чинов и членов их семей.

Черноволосой красавице Любе шёл девятнадцатый год. Люба сильно похожа на мать, но черты лица более утончённы и нежны, в отличие от материнских – в них нет холодности. Игорю стоило лишь взглянуть на девушку, и его сердце сильно забилось: если сентиментально выразиться, его сердце в мгновение поразила стрела Амура. Люба однозначно отличалась от всех молодых схематичных особ, снующих туда-сюда по паркету банкетного зала в поисках приключений. Её статное, фигуристое тело, манера несуетливых движений, пронизывающий взгляд, уместность языковых выражений, состоящих из точно подобранной лексики, отражающей суть мысли, выдавали интеллектуальную и духовную развитость, душевное богатство, незаурядность натуры, породу и абсолютную непохожесть на прочих дам общества, к которому она формально принадлежала. Она только внешне, действительно формально, относилась к этому кругу людей. Внутри же, фактически, по своей сущности Люба представлялась среди них совсем чужой – белой вороной, а точнее, белой лебедушкой, неизвестно по какойслучайности попавшей в гурт косолапых крякающих уток.