Ирина Маликова – Ришка и Перунов цвет (страница 2)
Как ни пыталась следовать бабушкиным заветам, не могла отогнать дурных мыслей. И что странно: как в доме лежала – так покой на душе был, но стоило порог перейти, на землю ступить да ветру чистому лицо подставить, так тревога появлялась неконтролируемая, да неуютное чувство, будто кто-то незримый за мной наблюдает! Оттого и старалась я не выходить, да еще и окна везде окромя своей комнаты позакрывала.
Да только как стали сумерки опускаться, проснулось во мне упрямство родовое: что же я, современная девка, завоевавшая не один десяток золотых кубков да медалей в соревнованиях, бабку дряхлую испугалась! Тьфу, позорница трусливая! И что же теперь, лечь спать с оберегами да иконами в охапку, и позволить Маруське в этот час язык распускать про меня пред деревенской молодёжью?
Да дудки!
В голове установка хороша была и ясна, как день Божий, да только на задворках сознания всё ж осталось понимание, что чертовщина какая-то со мной приключилась, и, как ни храбрись, а меры принять лишним не будет.
Выдохнув и на мгновение прикрыв глаза, сбегала во двор снять с верёвки льняное платье, что простирнула по приезду. Пока оно было влажным, разложила его на доске да прогладила, а вывернув и повесив на тремпель, любовно провела рукой по алой вышивке на ткани цвета слоновой кости. Бабуля самолично вышивала, а платье сшила местная мастерица, которая сейчас, правда, в город уехала.
Длинное, прямое, верх закрытый, расшитый, рукава по локти, да поясок алый, плетёный. Хотела бабушка на мне его увидеть этим вечером, да не случилось, только забрала готовое – и не стало её…
Называла его бабуля «лучший внучкин оберег», и теперь, разглядев хорошенько вышивку, я поняла, почему…
Ведь средь россыпи цветов были вышиты на нём и символы одолень-травы, и ладинец, и еще знакомые обереги, названия которых я запамятовала. Такая забота тронула меня и я, прикрыв глаза, мысленно поблагодарила бабушку и деда за проявленную заботу.
Это городской скривится, а для деревенского жителя, чей Род не забывал о верованиях и обрядах предков, такой поступок дорогого стоил. Родители мои от памяти предков если не открестились, то отгородились крепко, а я так же крепко в этом увязла.
Неведомо было бабушке и деду, что я сделала себе несколько татуировок: магический знак Велеса под локтем с тыльной стороны руки, да Крес меж лопаток лучом Перуна вверх, и последнюю – руническую вязь – вокруг правого запястья два месяца назад.
Мама не без ехидства заявила, что покорила меня таки жизнь городская, но…. Ведь предки наши тоже не чурались нательных рисунков, так что тут уж как поглядеть…
Улыбнувшись этой мысли, я просила взгляд на окно. Темнеет. Стало быть, собираться пора, вот и погляжу заодно, есть ли толк от всех этих символов, иль нет!
Платье было чудо, как приятно к телу! Волосы оставила распущенными, в уши вставила объёмные серьги, купленные как раз по такому случаю. Когда повязывала пояс, обнаружила, что нему была приколота серебреная бляха с триглавом.
Что-то в животе ухнуло вниз, пальцы оцепенели. Да ведь не было его при стирке, и по ящикам бабушкиным не шарила я, не могла случайно достать!.. Часть меня хотела отринуть внезапную находку, вид сделать, что не заметила оберег сей, но вспомнилось вдруг дневное происшествие, и тень вины легла на мою душу.
Гвоздь тот неспроста в двери вырос. Так, может, и к оберегу тоже присмотреться надобно?..
– Ох, Дедушка-Домовой, у меня так и сердце станет, и не за чем будет на праздник наряжаться так, – тихонько пробормотала я, но пояс, однако, как был надела.
Чур меня, дурную! Не впуская больше ни мысли пустой в голову, ни предчувствий тревожных – в душу, наскоро выключила свет да на улицу выскочила. Дом замкнула, ключи за камень положила, да пошла на поляну в конце улицы.
А там уже шум да гам стоит! Стайка юных девушек, обогнав меня, щебетала о том, кто с кем над костром прыгнуть хочет, да кто из них первой замуж выскочит. На поляне было – не протолкнуться, и речи не было о том, чтобы приблизиться к огню, но мне оно и не надо было. Парнишки местные будут невест средь девчат посвежее искать, да и мне куда с детьми возиться? Ухаживал за мной в городе один молодой, лет шесть меж нами разница была.
Нетушки, не ввяжусь больше. Он за мной морально не поспевал, я за ним – физически. Ему гульки да прочие развлечения подавай, а мне плечо надёжное. Мужик мужиком быть должен, сильным да надёжным, а не хвост распускать да перьями яркими красоваться!
Хотя знаю многих женщин старше себя, кто с юнцами любовь крутит. Осуждать не осуждаю, каждый по-своему с ума сходит.
А вон и Маруська, первая красавица. Меня заприметила, смотрю, да в своей манере по наряду моему придирчивым взглядом прошлась, губки алые скривила да отвернулась к Леське и Соньке, неразлучны они еще со школы.
А я стала венок собирать из трав, пришлось ещё дальше от костра отойти, чтоб не вытоптанные отыскать. Хотелось разнообразный сделать, чтоб и иван-да-марья, и медвежье ухо в нём присутствовали, и лопух, но везло, в основном, лишь с последним.
Темнота опускалась всё ниже, и вскоре я едва могла видеть то, что срывала, однако сплести его удалось. Не весть какой, но и мне не на выставку.
Видно, не только я в это занятие ударилась, потому что девушки с венками побежали к берегу реки по ту сторону поляны, ну и я за ними.
Выстроились девушки в рядочек, прижимали веки к груди, глаза мечтательно закрывали да улыбались украдкой, после чего пускали в разной очередности свои творения по воде да наблюдали за ними, волнуясь как перед экзаменом школьным.
– Что, Ришка, всё надежд не оставляешь, погляжу? – съехидничала Маруська и, толкнув меня бедром, словно места свободного больше не было, подошла к водице и пустила по ней свой венок.
Вот дурында набитая! Ну что с неё взять!
– Помни, о чём говорила тебе, не стой на моём пути! —Погрозила она напоследок и, театрально тряхнув распущенной гривой, ушла вместе с другими девушками к костру, а я не сводила глаз со своего веночка, уплывавшим всё дальше от берега, в неведомые дали.
И вздумалось мне отправиться за ним вдоль берега, проводить его взглядом, пока не поддастся он водной пучине и не потонет, унеся за собой моё мимолётное, несмелое желание.
Луна была красива, ночь тепла и приветлива. И лишь с ними я могла разделить своё одиночество.
***
Всё дальше от кострища уводил меня венок. Он плыл посредине реки, аккурат по лунному отражению, мне же, чтобы и дальше следовать за ним, приходилось перепрыгивать с холмика на холмик, обходить валуны и другие преграды, которые моё людское зрение уже едва различало. И всё же, старалась не шуметь излишне, дабы не пугать живность да духов ночных.
Далёко от поля лежал мой путь, и всё ж надеялась я не потревожить Житного Деда, да боле всего не хотелось мне встречи с ночницами. Бездетные ведьмы, не нашедшие покоя после смерти, согласно поверьям беды творили такие же, как и при жизни. Память о них нынче стирается, но я и сейчас помню ту скрученную из тряпок куклу, которую, по словам мамы, бабуля скрутила для неё ещё до того, как она родила меня.
С той куклой я спала вплоть до переезда, а потом надобность в ней, по словам бабули, отпала.
Странно, но не было и тревоги, преследовавшей меня после встречи с баб Фёклой. Может, то обереги своё дело делают, а может и свежий ночной воздух, да только мысли мои посветлели, и на душе так легко стало – хоть в пляс пускайся!
Но как бы ни была хороша прогулка, надобно и голову на плечах иметь, да назад поворачивать. Впереди река наш лес пополам делила, и по роще ночной бродить у меня желания не было, да и глаза мои, видно, устали, раз казаться мне стало, что веночек мой без движения замер, а потом стало его к берегу прибивать, словно тянул кто-то. У берега того первые деревья стояли, к воде пышной листвой клонились, где-то там и застряло творение моё.
И нет бы, смириться мне, да домой пойти! Нашел там своё пристанище, чем плохо-то? Да только ноги сами стали путь прокладывать к тому месту, вздумалось мне освободить его из плена деревьев да шанс дать уплыть подальше!..
Спустилась я с холмика, придержав полог платья, да пошла на поиски, стараясь сильно меж деревьями не ходить. Да хоть ясною ночь была, и луна щедро светом одаривала, только не видно было изделия моего. Не помешал бы фонарик, да где ж его взять-то?..
Я шла по над самой водой, одной рукой держась за склонившиеся ветки, и понять не могла, где веночек мой делся!.. Шла и высматривала, и не сразу заметила, что речка-то куда уже стала, а света лунного – по уменьшилось. Обернулась – а берег-то будто иным стал, рваным и высоким, и тишина стояла давящая, кровь стыла в жилах…. Ни стрекота сверчков, ни уханья филина – ничего, будто в банку засунули!
Я поняла, что заблудилась. И что обиднее всего – винить в том, окромя себя, было некого! Пошла в лес за скрученной в круг травой без фонаря и телефона – это ж вычудить надо было! Тьфу, дурная девка! Дурында городская – хотя нет, даже хуже, городской человек в лес носу не сунет, не взяв с собой рюкзак провизии, спички, и навигатор…