Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 35)

Алина поняла, что поездка поставит точку в их отношениях, потому что она не выдержит этого испытания – целых две недели непрерывно врать, натягивать улыбку на лицо, – все эти унижения станут невыносимыми для нее. Боязнь поездки сделала ее вконец нервозной, и в аэропорту она начала истерически кричать на сотрудницу таможенного контроля, которая потребовала, чтобы она сняла кроссовки и положила их на ленту, тогда как Косте таких требований не предъявили. Костя, уже начинавший уставать от ее нервозности, начал шипеть ей в ухо:

– Ты с ума сошла? Нас сейчас снимут с рейса, довыпендриваешься!

– И ты заодно с ними? – гаркнула в ответ Алина.

После этого они сильно поругались, нисколько не заботясь о том, что вокруг была масса других пассажиров, ставших невольными свидетелями этой крайне некрасивой семейной ссоры. Потом в полете они едва разговаривали друг с другом, уткнувшись в экраны телевизоров, меняя фильм за фильмом. Они приехали, как обычно, не слишком поздно: было всего шесть часов вечера, можно было еще целый вечер потратить на что-то романтичное, как и планировал Костя до полета, однако теперь они просто приняли душ по очереди и легли спать.

Алине не спалось, она вышла на широкую лоджию и стала смотреть на черное звездное небо. Это был конец. У нее не было больше сил сопротивляться своей натуре: ничто в мире уже не могло сделать Костю милым и дорогим, как когда-то. Почему он так поступил с ней?

Ей казалось раньше, что если она будет всегда идеально красивой – с ногтями, покрытыми гель-лаком, со свежей укладкой, стройной, подтянутой, спортивной, будет следить за кожей и делать постоянные процедуры по ее омоложению, то он никогда не посмотрит на молодых ушлых девиц в поисках «папиков». Ее вновь стала преследовать мысль о том, что она что-то упустила, и это главное уже давно маячило перед глазами, только она не могла распознать, что это было.

Неужели все дело было в ее манерности, в ее избалованности, в холености, неужели только в этом? Если бы она была такой же неухоженной, но умной и порядочной, как Юля, к примеру, то он бы не изменил? Глупости, тут же возражала себе Алина, ведь он изменил ей не с такой, как ее подруга. Он выбрал женщину в миллион раз хуже, чем Юля, чем она сама. Вопрос, мучительный, изводящий ее день и ночь, так и остался без ответа.

Было бы лучше, если бы Костя погиб: тогда она смогла бы сохранить к нему хоть какие-то теплые чувства. Алина тихо заплакала, представив себе это. Значит, она еще не до конца разлюбила его… Ей вспомнились слова Юли о том, что болезнь и смерть все расставили бы на свои места. Да, она любила его, конечно, не так, как в юности – без замирания сердца, без вздохов, нисколько не боготворила его, как когда-то.

Но он стал ей родным за эти годы, близким человеком, лишь одно ее унижение и обида не давали ей увидеть этого. Но как она могла простить, как могла она забыть? Стало быть, одна ее память станет виновницей их дальнейших несчастий – развода, дележа имущества, психологической травмы детей, ее одиночества, статуса «разведенки».

Она вновь устремила взгляд на черное с крапинками небо, которое смотрело на Землю и тысячу, и миллион лет назад, и все так же холодно и покойно будет взирать на нее столько же лет спустя. Как она все это время хотела раздуть свою беду до масштаба Вселенной, а у нее все не выходило. А не выходило потому, что она не замечала, что то была не Вселенная, а только ее маленькое сердце, ее маленькая душевная рана!

И только теперь она отстранилась от самой себя, своей жизни и поняла наконец, что суть ее жизни не была сутью всего, и что суть жизни всего вокруг была за пределами ее крохотного тела.

Алина просидела так около часа, не перебирая более в уме свои обиды и душевные раны. Она впервые позволила себе ни о чем не думать, ведь у нее было столько свободного времени в эти две недели, она еще успеет и подумать, и попереживать. Потом раздвинулась стеклянная дверь, и на лоджию вышел Костя, так и не сумевший уснуть.

Все это время он тоже мучился, ворочался в кровати, пытаясь унять стук сердца. Он чувствовал, что Алина ему дорога, даже несмотря на то, что она смешила и порой отталкивала его своими грубыми мещанскими замашками. И все-таки он вынужден был признать, что в последние дни она стала меняться. Стала более серьезной, уже не пересказывала ему новости из мира звезд или шоу «Пусть говорят». Значит, она могла отбросить все это напускное, значит, душа ее еще не окостенела. Он должен был вернуть ее расположение, должен был убедить ее быть прежней, юной, искренней, отзывчивой, способной на глубокие чувства.

Вдобавок ко всему на Костю давила его собственная ложь. В груди было тяжело и тесно из-за нее. Пришла пора признаться самому себе. Он глубоко вздохнул, глядя в грустные глаза Алины, сияющие каплями отражавшихся в них звезд. Он казался себе неискренним, неестественным, подленьким, трусоватым. То липкое ощущение грязи, что преследовало его с момента начала отношений с Тоней, было не просто чувством вины, не просто стыдом за то, что опустился до уровня такой вульгарной женщины. Нет, та липкая грязь была – его отношение к себе. Он не видел в себе настоящего человека.

Почему-то, то ли дело в воспитании, то ли в советских корнях, то ли в советской и русской культуре, он всегда верил в то, что нужно быть настоящим человеком, и страшно – им не быть. И вот теперь он им не был. Значит, самое плохое случилось с ним. Было глупо снова винить во всем жену. Нужно было нащупать путь назад, в прошлую жизнь, к прошлому «я».

– Ты не замерзнешь здесь? – спросил он нежно, потрогав кисть ее руки, словно проверяя, холодная она или нет.

– Нет, не замерзну, – нервно засмеявшись, ответила Алина.

Костя сел на диван рядом с ней и положил руку на спинку дивана так, чтобы почти приобнять ее. И тут же снова подумал, что он изменился. Недавние события, его интрижка, тайные встречи, ложь то одной, то другой женщине все-таки непоправимо изменили его. Он не чувствовал в себе целостности. Он знал, что в любой момент его может накренить то в одну, то в другую сторону. Он по-прежнему был способен на низость, на пошлые мысли. От этого он то ли вздохнул, то ли проскрежетал зубами.

Алина не поняла этого звука и настороженно посмотрела на него: «Неужели будет опять ругаться?» – пронеслось у нее в голове. Она так устала от ссор.

Но он улыбнулся ей и прильнул губами к ее волосам. Костя сделал глубокий вздох, уже без скрежета, без внутренней досады. Это был легкий, мечтательный вздох. Алина расслабилась. Его мужской запах без привычных дезодорантов и туалетной воды показался ей таким родным, совсем не отвратным, и она слегка наклонилась к нему, чтобы положить руку ему на живот.

Вскоре после омерзительной сцены на лестничной площадке к Кате пришла учительница из школы, но девочка сама открыла ей дверь и провела к себе в комнату. Юля заперлась в спальне и не выходила оттуда, а Антон, поначалу переживавший из-за случившегося, походил суетливо по гостиной, а затем лег на диван, закрыв лицо руками, словно его раздирали противоречивые мысли. Минут через десять он убрал ладони с лица, протяжно зевнул и от скуки включил телевизор.

Через час он захрапел, проснулся внезапно от своего храпа, заволновался вдруг о жене, открыл ложкой замок в спальню. В полумраке ее не было видно – кровать была застелена, около зеркала тоже никто не сидел. Сделав несколько шагов вглубь, он стал четче видеть предметы вокруг. Он нашел Юлю, сидящую на полу за кроватью. Она сидела, словно парализованная, уставившись неподвижным взглядом в полумрак.

– Юль, ну хватит плакать тут, – сказал Антон как можно мягче, – пойдем уже.

– Я и не плачу, – ответила хриплым голосом Юля.

– Не плачешь? – удивился Антон.

– А что толку плакать? – ответила Юля. – Ты думаешь, я из-за себя, что ли, переживаю? Будто мне есть дело до того, что ты изменил мне?

– А разве нет?

– Ты и раньше это делал. Правда, без беременностей обходился, – усмехнулась горько Юля, задубевшими от напряжения ладонями растирая лицо. – Нет, милый мой, мне уже все равно это. Я только одного не пойму: ты вроде бы неплохой человек, добрый, мягкий временами, не самый подлый.

– Ну, спасибо, – фыркнул Антон.

– Но как же ты мог крутить роман на стороне, когда у тебя ребенок в тяжелом состоянии в больнице? Когда все будущее твоей дочери под вопросом?

– Да ладно тебе, все у нее в порядке будет.

– Да что ты! – воскликнула в ярости Юля, вскакивая с пола и устремляя на его лицо в темноте гневный взгляд. – Дети с такими болезнями могут очень быстро попасть под пересадку почек! И где их взять, даже одну? Очередь бесконечная, либо нужно денег платить столько, сколько мы ни в жизнь не накопим. А даже если накопим, после пересадки болезнь снова начинается…

– Да ладно тебе, вон, преподаватель в их школе тоже без почек, просто гемодиализ раз в неделю и все.

– И сколько лет он так прожил? – даже в темноте видны были искры ярости, летящие из Юлиных глаз.

– Не знаю, я не считал.

– Пять-семь лет, наверное? Самое удивительное, непостижимое для меня, просто необъяснимое: ты ведь все это знал! Я тебе все это говорила, много раз повторяла, но тебя это ведь не касается, тебе ведь плевать на все, что происходит с твоей дочерью: ну, подумаешь, стала весить в два раза больше, ну, подумаешь, жутко токсичные таблетки глотает пригоршнями, ну, подумаешь, может дойти до трансплантации. Как, как можно было все это время думать о чем-то другом, кроме здоровья дочери? Я не понимаю! У нормального человека ни одна мысль не способна была бы пролезть в мозг, кроме как мысль о том, что можно предпринять, как можно помочь дочери, родной твоей дочери, оказавшейся в таком бесконечном треше, обещающем годы мучений. Но тебе, получается, все это время было плевать на ее болезнь…