Ирина Лазарева – Право на Тенерифе (страница 34)

В обед, когда Алексей спешно убежал в столовую, она сидела одна за компьютером с чашкой кофе, от волнения у нее совсем пропал аппетит. Тогда одна из ее коллег подошла к ней и стала возмущаться:

– Я поражаюсь тебе, Юля! Мало того, что ты все проглотила, что юноша наш тебя «подсидел», так ты его еще и учишь с утра до вечера! У тебя своих дел, что ли, нет?

– Честно говоря, из-за этого дурацкого обучения я совсем погрязла в рутине. Если бы не ассистент, то ночевать бы мне здесь.

– А тебе это нужно? Ночевать-то здесь? – подначивала ее коллега.

Юля посмотрела внимательно в глаза уже немолодой женщины, по возрасту ближе к ее матери. Для чего-то она подошла и теперь пыталась возмутить ее спокойствие, но с какой целью? Вряд ли из чрезмерной заботы о ней самой, Юле.

– Но что же мне делать? Не обучать его, что ли? Я получила такое задание от своего руководителя, вот и выполняю.

– Святая простота! – взмахнула руками коллега, дивясь ее наивности. – Тебе не обязательно отказывать кому-то прямо. Делай вид, что учишь его. А сама учи так, чтобы он не потянул.

– Я так не умею, – Юля не смогла себе даже представить, как она будет ерничать и уклоняться от разъяснений. – И потом, даже при том, что я его всему учу, не думаю, что он потянет такую должность.

– Еще как потянет, с тобой-то за его спиной! Такие нигде не пропадут. Думай сама, как тебе лучше.

Юле представилось, как потом эта же коллега будет за ее спиной всем рассказывать, что она специально не обучает Алексея, чтобы он завалился, если в конечном итоге она послушает ее совета.

– У тебя у самой дочь, тебе ее нужно поднимать, а не о других думать.

В этот момент Юля отвлеклась на телефонный звонок. Как странно, Катя обычно не звонила ей, а лишь писала в Ватсап. Наверное, вопрос по анализам.

– Мама, мне тут какая-то тетя позвонила и начала такие ужасы говорить, – заговорила Катя, голос ее дрожал.

– Какие ужасы? – Юля вскочила и выбежала в коридор, чтобы остальные сотрудники отдела не слышали их разговор.

– Говорит: «Твоя мамашка не видит, что ваш папа уже давно другую семью завел». Что ты слепая и глупая, если думаешь, что папа в командировки летает на выходных. Мама, у нее такой мерзкий голос был!

Юля замерла на месте, слегка покачиваясь и не понимая, зачем она это делает. Все, что говорила Катя, словно вышло из параллельной реальности – злого отражения их мира. Откуда могла взяться другая женщина в их семье, семье, которая столкнулась с такой бедой? Это было настолько неправдоподобно, что Юля мысленно ухватилась за спасительную ложь: это была очень скверная злая шутка, вот что это было. Катя начала всхлипывать в трубку. Внезапно хлысты ненависти ошпарили Юле нутро. Они били по живому, по самому нежному, по мякоти ее внутренностей. Ненависть эта была к самой себе – за свое бессилие, за неспособность оградить и без того больного ребенка от варварства взрослого мира.

– Неправда все, – заговорила она делано, не натурально, будто по бумажке, – что ты веришь каким-то обманщикам? Это кто-то из моих подруг подшутить решил. Глупо, мерзко, пакостливо. Забудь. У тебя есть дела поважнее. Тебе еще сегодня нужно уроки успеть сделать, вечером ведь учитель придет, а ты полдня в поликлинике провела.

– Я все сделаю, – всхлипнув в последний раз, ответила Катя, – это правда твои подруги были?

– Конечно, кто же еще, – Юля собралась и теперь уже так уверенно лгала, будто и сама верила своим словам.

Когда она ехала домой с работы, ей представлялось, что она сейчас спросит у Антона, что это была за женщина, и он начнет отнекиваться, врать что есть мочи, и она не сможет поверить ему, но и сделать ничего не получится – не выгонит, даже обозвать его не сможет: доказательств-то нет. Однако все вышло совсем иначе.

В самый разгар их откровенной беседы на кухне Антон смеялся ей в лицо, говоря:

– Ты будешь верить всему, что какие-то нелепые бабы несут тебе? Да она номер телефона перепутала, звонила совсем в другую квартиру.

– Она вроде бы сказала, что ты в командировки часто ездишь. Совпадение?

– А кто в командировки сейчас не ездит? Да половина людей ездят. Это прямо как пальцем в небо, – Антон смеялся так беззаботно, словно эта клевета его не оскорбила, не задела, будто так и должно было быть, чтобы его пытались оклеветать.

– Не знаю, – Юля пожала плечами, пытаясь подобрать аргументы, которые могли бы помочь ей вывести мужа на чистую воду, но они не приходили ей в голову. По всему выходило, что давешний звонок и правда мог быть ошибочным, как будто «не туда попали».

В этот момент раздался такой протяжный гневный звонок в дверь, как бывает, когда соседей затопишь или разбудишь дрелью в выходные, и они бегут скорее, чтобы остановить бесчинство. Антон пошел торопливо к двери, обрадовавшись возможности сменить тему разговора. Юля в этот момент выключила плиту и выкладывала тушеные овощи с мясом Кате в тарелку (после визита в Москву она стала давать дочери мясо), чтобы они остыли.

Та, услышав звон посуды, тут же влетела на кухню и набросилась на горячее. Юля даже не успела попросить ее не торопиться, чтобы не обжечься, потому что внимание ее привлекло совсем другое. Антон вышел на площадку, закрыв за собой дверь, но крики оттуда были все равно слышны в квартире.

– Уходи, говорю, подобру-поздорову! – с надрывом говорил Антон, хватая беременную молоденькую девушку за руки. – Я не разрешал тебе вламываться к нам!

Девушка пыталась ударить его или оцарапать ему лицо, но у нее ничего не получалось; когда-то, наверное, миленькое лицо ее перекосилось от ненависти и ярости. Большой живот мешал наброситься на Антона и устроить настоящую драку.

– Не уйду! – кричала она. – Сколько еще лапшу вешать мне будешь? Пусть она знает! Пусть ВСЕ знают! Бабник! Обманщик! Обещал развестись – разводись!

Очередной гормональный срыв привел к тому, что она не выдержала и явилась к Антону, решив раз и навсегда рассорить его с женой. Из-за этого же срыва она была не способна мыслить здраво, потому не смогла придумать ничего изящнее, чем устроить скандал прямо на лестничной площадке, чтобы все соседи смогли услышать, не только семья самого Антона.

– Иди лучше готовься рожать, че ты сюда приперлась? Меня ослушалась, значит? Иди давай, пока тебя не услышали, – хрипел Антон, с трудом удерживаясь от крика. Он уворачивался от ее пощечин и старался не сделать ей больно.

Антон бросил вороватый взгляд на дверь в их квартиру и застыл на месте, получив, наконец, увесистый удар по лицу. На пороге стояла Юля и смотрела на них стеклянными глазами, в руках ее повис половник, с которого стекал жирный мясной сок прямо на коврик у входной двери.

– Ты пожила, теперь моя очередь! Вот так! – презрительно выкрикнула девушка с высоко задранным носом и пошла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, вниз по лестнице.

До того беспечный взгляд Антона сменился на виноватый и заискивающий. На лицо натянулась глупая задабривающая улыбка, сделавшая его внезапно столь чужим и отвратным, словно он был неприятелем, который почему-то живет у них в квартире на равных с ними правах.

Когда Костя объявил Алине о своем сюрпризе, она была подавлена; глубокое смятение не позволило ей даже проронить слова благодарности. Она лишь пробормотала что-то вроде: «У меня бы спросил сначала». Но, как всякий влюбленный, пусть даже заново влюбленный, Константин не придал значения ее тону, списав его на скуку Алины. А сюрприз он приготовил не просто неожиданный и приятный, но и крайне продуманный.

Для начала он пригласил ее родителей на две недели к ним, купил им билеты, а затем приобрел билеты на эту же дату для них двоих – на Тенерифе. Таким образом, осенью, когда дети пойдут в школу и сад, они вдвоем должны были поехать в романтическое путешествие, которого у них не было уже много лет.

С того самого момента, в ожидании поездки, Алина прошла все стадии эмоционального неприятия этого сюрприза. Сначала она была подавлена из-за того, что не испытала радости от новости: не было волнения, предвкушения, замирания сердца. Тогда к чему было путешествие? Затем ей стало казаться, что поездка лишь усугубит положение дел: сейчас Костя не подозревал, что ее что-то гнетет, потому как их обоих многое отвлекало: кого работа, кого быт, дети, общение с ними.

Там же они останутся вдвоем, совершенно одни, у них появится в десять, если не в двадцать раз больше свободного времени, и они будут обязаны проводить его вместе. Ей стало страшно от одной мысли, что она будет круглые сутки с ним, ведь муж по-прежнему был ей противен. Чужой, неуважаемый, ненужный, вот каким он был теперь для нее. Что же хорошего оставалось в Константине, из-за чего она так цеплялась за него? Этот вопрос не давал Алине покоя.

Почему тогда, весной, она приняла решение бороться за него? Она совершенно не могла вспомнить, потому как теперь ей хотелось оставить его. Неужели все сводилось исключительно к его деньгам? Одна лишь жадность, собственническое чувство, что накопления и имущество, причитающиеся ее детям, достанутся какой-то другой молодой девице без образования, – получалось, только это было ее главной мотивацией «не рубить дров», не ломать их семью.

Она силилась вызвать в себе те таинственные чувства святости семейных уз, про которые без устали твердила Женя, но не могла. Алина видела их с Костей лишь как двух чужих друг другу людей, которых почти ничего не объединяло теперь.