Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 59)
– Сколько ей лет? – продолжила расспросы Татьяна Викторовна.
– Не знаю, – Сергей пожал плечами. – Может быть, лет двадцать.
– Хм, – сказала Татьяна Викторовна.
– А ты когда снимал квартиру, знал, что будешь с ней жить вместе? – уточнила осторожно Вера.
– Конечно нет, – ответил Сергей, поняв наконец, куда они клонят. – Я видел только информацию о самой хозяйке, Альбе. Я даже не знал, что здесь будет еще третья спальня.
– Странно, что они разрешают молодым мужчинам селиться у них. Я бы беспокоилась о своей дочери и селила только пары.
– Я, честно говоря, сам этого не пойму, – сказал Сергей. – Но, мне кажется, здесь такие проблемы в экономике, что людям приходится идти и не на такое.
Фелипе, словно поняв, что речь шла о ней, – возможно, по смущенному голосу Сергея, – подошла к спинке дивана и, облокотившись на нее, заглянула в телефон через плечо Сергея. Она поздоровалась с ними по-английски и стала расспрашивать его, кто это, а он в ответ пояснил, что это его девушка и ее мама. Когда Фелипе так склонилась над плечом Сергея, ее грудь наполовину вывалилась из топа, и Веру с матерью смутил не сам этот факт, а то, что Фелипе знала, что это произошло, но нарочно не меняла позу, словно ей нравилось демонстрировать и Сергею, и им, как сексуальна она была. Это было неприятно, странно и болезненно, особенно в такой момент, когда Вера не то что одеться или накраситься не могла, она не могла даже принять нормальную позу в кровати, чтобы лицо ее было привлекательным и симметричным.
Когда Сергей положил трубку, Татьяна Викторовна недовольно сказала:
– Ну и что ты думаешь? Понравилась тебе его соседка?
Вера стрельнула на нее взглядом и опустила глаза на одеяло.
– Нет! Но что… что я могу сделать? Он – за океаном.
– Я говорила тебе, что нельзя отпускать мужчину одного так далеко. И Лиза была со мной согласна.
– Плевать мне на мнение Лизы, она ни в чем не разбирается!
– Так ли уж плевать будет, когда он останется в Бразилии? Или, еще хуже, привезет эту знойную бразильянку с собой?
– Мама, ты забываешь маленькую деталь. Такую крошечную. Но которая меняет все. Сергей на это не способен.
– Так уж не способен! – усмехнулась Татьяна Викторовна, глаза ее смеялись под красивой яркой оправой очков. – Все мужчины одинаковы.
– Даже папа?
– Папу я никогда не оставляла одного.
– А сейчас?
– Сейчас он уже не в тех летах, чтобы изменять.
– И все равно, мужчины не все одинаковые! Как можно всех ровнять под одну гребенку, вот скажи мне? Неужели ты хочешь сказать, что все люди одинаковы? Все женщины одинаковые? Не для всех мужчин секс первостепенен.
– Как плохо ты разбираешься в мужчинах, милая моя!
– А ты у нас эксперт по мужской психологии, – с издевкой сказала Вера.
– Я дольше тебя живу на свете и намного больше в жизни повидала.
– Да, – отрезала Вера резко. – Ты мне и раньше говорила, что Сергей разлюбил меня, но оказалась не права. Что за страсть такая – все время очернять его? Человек всю свою жизнь, всю карьеру отложил ради этого обучения, ради возможности помочь мне, а мы за глаза его обсуждаем и осуждаем.
– Но эта женщина живет прямо в его квартире, разговаривает с ним, дышит с ним одним воздухом, наклоняется при нем, – Вера в момент этих слов закатила глаза, – и бог весть что еще делает… Разве ты не заметила, как она смотрела на него и как на тебя… словно ты соперница, и соперница беспомощная. Как ты не понимаешь, что риск велик? Я не уговариваю тебя на большие поступки и ссоры. Просто скажи ему, чтобы поменял апартаменты.
Вера глубоко вздохнула и стала кусать губы. Казалось, в ней шла борьба двух желаний: покориться матери и поступить так, как поступали миллионы женщин до нее, или же… поступить по-иному. Одна сторона наконец выиграла.
– Нет.
– Но почему? Неужели ты не допускаешь вероятность того, что…
– Допускаю.
– И что же?
– Если так все сложится, то пусть. Никакая любовь не бывает в жизни напрасно, всякая что-то дает: тепло, чистоту – или, наоборот, озлобленность. Говорят, сердце, умевшее любить, умеет и ненавидеть. И пусть! Что заключает в себе страсть, то живо… Да, я не имею власти над Сережей, кроме той власти, которую он хочет, чтобы я имела над ним. И я не могу заставить его любить себя больше, чем он хочет.
– Но ты сама любишь его? Или, может быть, уже разлюбила? Почему же не борешься за него? Я не могу этого понять…
– Люблю, и кажется, еще больше, чем раньше. Вся моя душа в нем. Но, мама, любить – не значит обладать. Это лишь значит договориться. И если он нарушит договор, то я не смогу ни повлиять на это, ни предотвратить этого… Однако он не нарушит. Я знаю, это не про него.
– С тобой бесполезно разговаривать! Ты ничего не хочешь слушать.
Татьяна Викторовна отвернулась от дочери и демонстративно поджала губы. Казалось, она ждала от Веры извинений, ведь она проявляла искреннюю заботу, она накручивала внутри себя ураган страстей, а все ради дочери – как она не могла этого понять?.. Но Вера сникла, полузакрыла уставшие глаза, все больше менявшие форму из-за пухлых щек. И тогда же самой Татьяне Викторовне стало жаль дочь, и она стала ругать себя мысленно за то, что опять не сдержалась и подействовала ей на нервы.
– Мама, ты не знаешь главного… Я не хотела говорить тебе.
Татьяна Викторовна напряглась, не предвидя ничего хорошего, как это всегда бывает в периоды, когда жизнь усложняется, а болезнь не только затягивается, но и усугубляется, и света не видно на небосклоне дня.
– Что еще случилось? – спросила мать.
– Мне звонила Ольга Геннадьевна перед отлетом Сережи.
– Ах! И что же?
– Она сказала, что Сережа ради меня отказывается от должности заведующего в отделении… отец его дружил с Алексеем Викторовичем в молодости, у того везде связи, вот он и подсобил немного, но больше связей у него не будет, его знакомые все почти ушли на пенсию… И это вроде как последний шанс для Сережи. Она умоляла меня не пускать его в Сан-Паулу. – Она говорила медленно и заунывно, а потом вдруг лицо ее, и без того подурневшее в последние дни от полноты, коснувшейся пока только луноподобных щек, и выражения затаенного страдания, заключавшегося в опущенных уголках губ и всеобщей дисгармонии скул, бровей, перекосилось от злости, и она воскликнула: – А я не верю! Сережа сам заслужил должность, а не благодаря отцу! И еще заслужит, у него все впереди! Они все страсти нагоняли на меня, чтоб управлять мною, а я не позволю. А Сережа-то хорош, ни слова мне не сказал! А ты после этого его ревнуешь, мнишь какие-то подлости, измены – эх, мама… как это глупо! – и Вера вдруг рассмеялась легко.
– Напрасно ты мне сказала, – к удивлению Веры, Татьяна Викторовна произнесла последние слова с дрожью в голосе, будто слезы подступили к ее горлу. – Я теперь еще больше переживать буду.
– Но почему?!
– Потому что… слишком все нехорошо сошлось… он ото всех почестей отказался, стольким пожертвовал, чтоб полететь, это не к добру… Какой дурной знак! Нас ждет горькое разочарование, протокол окажется мифом, вот чего я боюсь…
– Прекрати, и без того тошно, какая же ты суеверная! – А потом, помолчав, Вера продолжила: – А ведь ты не этого боишься, мама.
– Этого и боюсь. Чего же еще?
– Нет.
– Чего? Что опять у тебя в голове?
– Ты злишься, потому что думаешь, что мы обманулись, раз его повысили из-за связей отца, и заведующий, восхвалявший его все эти годы, оказался обыкновенным соратником Алексея Викторовича, плутом… А Сережа… Вовсе не так талантлив, как все вокруг полагали. Вот что тебя гложет в эту самую минуту. Но скажи: разве наши эфемерные, беспочвенные домыслы могут определить исход грядущих событий?
– Я вовсе не так мелочна, как ты думаешь, – отрезала мать, уходя от всех ее вопросов.
В жизни нет ничего томительнее, чем ожидание, непредотвратимое, неразрешимое, это всегда длинный многоэтапный путь: сначала одно, потом другое, сначала приезд Сергея, затем лечение и ожидание результатов, – но нужно пройти его весь, как дорогу по раскаленным углям, когда второй дороги нет, когда нет иного способа выжить и узнать, что ждет тебя в конце пути. Испытания неминуемы, как и боль от них, и ты должен пропитать этой мыслью всю свою душу, чтобы наконец смириться с коварством судьбы и просто идти, идти, идти…
Глава шестнадцатая
Все случилось уже во Франкфурте. Осень еще не тронула природу сонным, но теплым увяданием, и листва сохраняла свой сочный зеленый цвет, и даже в саду по-прежнему цвели кустарники роз, азалий, олеандра, наполняя воздух сладким благоуханием. Но уже чувствовалось наступление холодов: воздух стал свежим, небо заволокло тяжелой пеленой свинцовых туч, дни становились все короче, они были проникнуты влагой, моросящим дождем, зеркальными, еще чистыми лужами – предвестниками слякоти и грязи.
Юля и Катя вернулись домой, целые и почти невредимые. Пришла пора расстаться с островом, которому Юля подарила столько дней беззаветной, слепой, нелогичной любви, островом, ставшим когда-то олицетворением счастья, но расставание было столь болезненным, будто она навсегда покидала любимого человека. Возвращение на континент сулило одно: риск, коронавирус, тяжелое бесполезное лечение и, быть может, смерть. Но они устали прятаться.
Сразу же девочке назначили обследование, цель которого была – подобрать ей другие, еще более опасные препараты. Было ясно, что циклоспорин и селлсепт больше не удерживают ремиссию. Финал истории был близок и предсказуем, но они и не догадывались, как они еще были далеки от финала.