Ирина Лазарева – #на_краю_Атлантики (страница 58)

Окна кабинета располагались очень высоко, под потолком, будто это была когда-то мансарда старинного дома, из них струился дымный свет, в косых лучах которого медленно опускались частицы пыли и зависали над головами Анны Ивановны и Эдуарда. В здании стояла невыразимая тишина.

Эдуард приступил к делу и стал рассказывать о Виталии и Марине, о том, что он лично знает их, знаком со всей ситуацией и готов дать самое честное слово, что они воспитывают детей в любви и заботе. «Как это забавно, – думал он одновременно, – меня могли бы лишить родительских прав за мой поступок во время карантина, но вот я сижу здесь, невинный, как агнец, и оправдываю людей, которые даже и не прикоснулись к своим детям. Какими причудливыми путями порой ступает жизнь, или кривое зеркало жизни. Будто кто-то это нарочно все подстроил, чтобы совесть больше мучила меня. Ведь я так скоро забыл о содеянном».

– Я надеюсь, вы позвали меня не для того, чтобы оказывать на меня давление, – сказала наконец Анна Ивановна. Ее лицо по-прежнему не выражало ни злости, ни негодования.

– Что вы! Ни в коем случае. Это ваше решение. Но я хотел бы, чтобы у вас была полная картина, потому что я не знаю, каких людей вы опрашивали, с кем разговаривали.

– Все соседи, учителя дают семье положительные характеристики. Я сама считаю, что детям было хорошо в семье. Вообще, позиция органов опеки всегда едина – детей нужно устраивать в семьи, и никто не стремится изымать их без веской на то причины. Но сломанная рука, оставление без надзора – это не те вещи, мимо которых мы можем пройти без разбирательств. Вы же понимаете, мы в ответе за детей, мы должны их защищать. Они и так многое пережили в жизни.

Эдуард понял, к чему клонила Анна Ивановна: одни общие фразы, а главное, никакого сопротивления. Она сразу же признавала его правоту, сразу же давала понять, что она на его стороне. Чтобы потом, если что-то пойдет не так, он не смог бы ей ничего предъявить, даже обидеться не смог бы.

Все это он так тонко чувствовал, потому что, как сказала Женя, он был истинным дипломатом, и даже более того – при всей своей доброте и порядочности он умудрился быть великолепным манипулятором. Самое забавное было то, что он не выглядел таковым – добродушный, честный, открытый, он сразу располагал к себе, казался растрепанным ученым, витающим в облаках. По этой же причине, что он обманывал ожидания людей, у него получалось добиваться своего с наименьшими усилиями, более того, он мог еще фору дать таким отъявленным лицемерам, каким, безусловно, являлась Анна Ивановна.

– Да-да, это все понятно, с этим спорить никто не будет, – сказал он. – А все-таки мне очень хотелось бы, – он намеренно выделил последние слова, – чтобы они были в любящей семье. Для меня крайне важно, чем закончится вся эта история. Можно сказать, она лично затрагивает меня. Я знаю эту пару всю свою сознательную жизнь, мы в очень близких отношениях, все праздники проводим вместе. Даже представить себе не могу, как мы будем отмечать начало нового учебного года где-нибудь на природе, все соберутся и… не будет Анечки и Андрюши. Какой-то невеселый праздник получится. Я бы не посмел вас ни о чем просить, но это настолько важная ситуация… И потом, вы как мать моего студента, человек, которому я всецело доверяю, наверняка войдете в мое положение, поймете меня, мои соображения на сей счет. Мне бы не хотелось, чтобы что-то омрачило наши с вами отношения.

И только тут губы Анны Ивановны чуть сжались и вытянулись, а глаза блеснули холодным огоньком, она выпрямила плечи, которые начали было сутулиться, – казалось, она готовилась защищаться.

– Я вас поняла, – сказала она.

Она хотела было встать из-за стола.

– Нет, постойте, – сказал Эдуард вдруг неожиданно властным тоном. Она сразу опустилась обратно. – Мне бы хотелось знать, когда именно все разрешится. Ведь сентябрь на носу – учебный год. Дети должны пойти в свою обычную школу. Вы же знаете, как это сложно – то и дело менять школы, вузы и так далее.

– Я не могу пока сказать, мы в процессе.

– Анна Ивановна, сколько можно разбирать столь простое дело, мы же все здесь взрослые люди, все чиновники, так сказать, – знаем, когда дело можно разрешить быстро, а когда – нет.

Анна Ивановна глубоко вздохнула. Ей не хотелось портить отношения с человеком, который сегодня заместитель декана, а завтра может занять место самого декана. Ее сын учился в институте, лучшем в области, а через несколько лет здесь может оказаться и дочь. Но ей было тяжело признать победу Эдуарда над собой, признать ее так сразу, нисколько не помучив его неизвестностью, ей непременно нужно было потянуть резину, но в этот раз никак не выходило, и это раздражало ее. Причем она не считала свое поведение сколько-нибудь бесчестным, ей казалось, что именно так и нужно вести себя по отношению к людям – они были ей вроде как врагами, которых она наказывала всякий раз, как могла. Сегодня она попыталась притвориться глупой и беспомощной, но он сразу раскусил ее.

– В эту пятницу сделаем все документы, – наконец сказала она. – И пусть ваши друзья в пятницу приезжают в реабилитационный центр.

Пятница была через два дня.

– Как я вам признателен! – Эдуард вскочил и взволнованно стал жать ее руку. – Вы настоящий профессионал!

Всеми силами он старался внушить ей, что она сделала самое правое дело из всех, чтобы лишить ее сомнений в обратном, а главное, отрезать путь назад. Она чуть смутилась и что-то отвечала, уже совершенно поддавшись его тонкому мужскому обаянию – талантливого интеллигента с проницательным взглядом, взглядом, буравящим душу собеседника до самых ее недр, до затаенных ото всех чувств. Ото всех, кроме тонкого наблюдателя, каким был Эдуард. Анна Ивановна не обманула его: дети вернулись домой.

2013 год, сентябрь

Два дня обучения протоколу возбудили в Сергее еще большее смятение: примеры из практики профессора леденили душу, они казались потрясающими, невозможными, несбыточными. Когда вся наука, вся фармацевтика мира брошена на изучение относительно новых аутоиммунных заболеваний (появившихся около ста лет назад), когда все тактики лечения сложные, многоуровневые, многолетние, комбинированные – вполне естественно, что ум ждет лишь сложных решений, намного более сложных, чем уже есть в копилке выдающихся профессоров.

И он никак не ждет такого простого и нетоксичного протокола, столь безболезненного, с минимальными побочными действиями. Сергей не верил поначалу, что обучение будет длиться менее полугода, а теперь он не верил, что оно продлится менее месяца. Но так все и было. И это окрыляло.

Окрыляло заранее, задолго до того, как он получил свою лицензию, задолго до того, как он приступил к работе и занялся лечением пациентов, лечением Веры, а главное – задолго до исцеления Веры. Нельзя было настраиваться на победу, никак нельзя, это было опасно, чревато катастрофическими разочарованиями, и не только для него одного. Но что ему еще оставалось, что можно было противопоставить убийственным кадрам, где Вера лежала в постели и не могла пошевелить даже руками? Зачем небеса придумали болезни и зачем эти проклятые болезни с каждым годом все «молодели»? Разве можно было унять в себе надежду, возгорающуюся, как ответ на боль от мучений Веры?

Все эти чувства отразились на его лице, когда он говорил с Верой сегодня по видеосвязи. Татьяна Викторовна сама позвонила ему, не выдержала, что они только переписывались. Но он не знал этого, ему казалось, что она сделала это по просьбе дочери. Мать поднесла телефон к кровати и присела рядом с Верой, чтобы Сергей мог видеть их обеих.

Они с любопытством рассматривали большую, хоть и небогатую гостиную с белыми белеными стенами, потрепанным бежевым диваном, старомодную кухню из коричневого ДСП. Сергей сидел на диване и разговаривал с ними. Лицо его было радостным и одновременно хитрым, и было неясно, чему он все таинственно улыбается, когда разговаривает с ними. И Вера, и Татьяна Викторовна пытались разгадать смысл его восточного прищура, красивого, но непонятного, но у них не получалось, и воображение рисовало не самые светлые сценарии. Он явно сдерживал в себе ураган чувств – это было видно по чуть сжатым уголкам губ, по воспаленному взгляду.

Вдруг в комнате послышался шум, как будто кто-то открыл дверь, и в гостиной показалась стройная девушка. Она прошла на кухню, и гибкий стан ее так плавно двигался, завораживая взгляд, что казалось, она была танцовщицей. Было в ее движениях что-то от пантеры. Вера впилась в Фелипе взглядом, не веря, что природа могла создать существо настолько грациозное, с такими манящими изгибами тела, и, хуже всего, это существо было с Сергеем в одной квартире.

– Кто это на заднем фоне? – спросила Татьяна Викторовна, пользуясь тем, что бразильянка не знала русского языка.

– Это дочь хозяйки, – сказал торопливо Сергей.

Фелипе между тем заварила себе кофе и стала пить его, прислонившись к столешнице, почти присев на нее, одну ногу в коротких шортах она согнула в колене. Смуглая ее кожа золотилась загаром и казалась удивительно гладкой. От матери она забрала негармоничные черты лица, но только природа словно пожалела ее и сгладила их до такой степени, что они стали ее достоинствами: скулы были невытянутыми, но широкими, большие полные губы и огромный рот достался тоже от матери, но губы не выпячивались, брови не сливались, были широкими, как у Альбы, и добавляли красоту ее небольшим глазам, зрительно увеличивая их.