Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 5)

–Да, там вообще кошмар. Мы бы до сих пор стояли, если бы Костик из НИИ не ушел.

–Люсечка, а я к тебе по делу, тетя Лида сейчас с тобой живет?

–Ага. Мы как квартиру получили, сразу её забрали. Мне большое облегчение, она и по дому помогает, и с детьми, пуговицы два раза в неделю на танцы ходят, еще и рисование у них, без мамы я бы не справилась.

–У неё вроде комната есть.

–Да, от нас недалеко. Одна автобусная остановка.

–А кто там сейчас живет?

–Никого. Ваньке восемнадцать исполнится, можно будет родственный обмен сделать. Сейчас никак, мне для этого разводиться надо. Я её сдавать пыталась, для жизни там все есть. Мы когда маму из барака переселяли, её пожитки туда засунули, вот только желающих мало. Соседи! Сомнительным типам я принципиально не сдаю, мало ли что, а нормальный человек долго там не живет, месяц, два и на выход. Последний жилец четыре продержался, рекорд.

–Люсечка, а можно мне там пожить? Я тебе заплачу, сколько скажешь.

–Да ради бога! Мне и денег сверх квартплаты не надо, только там обстановочка ой–ёй! Тетка Дуня барахольщица страшная, всё к себе тащит и грязнуля еще та, но бабулька она хорошая, не злая, всю жизнь шофером проработала, а теперь на той же автобазе сторожем. Гришка, её племянник, набегами в квартире бывает, у него женщина есть неподалеку. Мужик, что называется, руки золотые, и слесарь, и электрик, ну и, как водится, на грудь принимает регулярно, а после этого…, сливай воду, суши весла. Самая противная тетка Лена, она зараза жадная, хитрая, на весь дом участковому стучит. Хорошо тот человек разумный, не всё во внимание принимает, хотя его тоже можно понять, там контингент оторви и выбрось, из бараков переселяли.

–Ну, мне особо выбирать не приходиться, а так хоть комната своя будет. С замком?

–Разумеется, как положено.

–Значит, можно?

–Конечно,–она роется в одном из ящиков и протягивает мне целлофановый пакет,–Держи,–в пакете лежат ключи, и книжка со счетами за коммуналку на имя её матери,–С участковым я договорюсь, объясню твою ситуацию, он поймет. Бабкам ничего объяснять не буду, просто скажу, что ты моя сестра и будешь там жить, только, вот что…, жировки–то у нас разные, а отдельных счетчиков на свет и газ нет. Проблему, конечно, решить можно, но бабкам денег на установку жалко, а мне оно на кой? Поэтому платежные книжки общие, ты представляешь, что там творится в конце месяца? Так что придется тебе свет и газ оплачивать за всю квартиру, иначе они не согласятся, у меня и прежние жильцы так делали.

–Не вопрос. Спасибо тебе!

–Было бы за что. Ты ешь, ешь… Кофе ещё налить?

***

–Ночь, как слеза, вытекла из огромного глаза и на крыши сползла по ресницам…,–окно настежь, позади его голос и темное пространство,–Встала печаль, как Лазарь, и побежала по улицам рыдать и виниться…,–передо мной триумфальная арка, сияющая и величественная,–Кидалась на шеи–и все шарахались, и кричали: безумная!…,–глупые лупоглазые фонари пялятся на красавицу и завидуют,–И в барабанные перепонки воплями страха били, как в звенящие бубны…,–а красавица не обращает на них внимания, она–сама вечность, и чванливый Кутузовский предано лижет её пятки.

Голос смолк, я чувствую, как губы, еще минуту назад выдыхавшие волшебные звуки, ласково движутся по моей шее…

–Кто это?

–Анатолий Мариенгоф, ближайший друг Есенина.

–Никогда не слышала.

–Не удивительно, у нас совсем недавно и Есенина не очень–то жаловали.

–А ты откуда его знаешь?

–У матушки книжка есть, издана в конце двадцатых. Мой дед, её отец, когда–то в театре у Таирова работал. Вообще он филолог, или, как тогда говорили, славист, до революции в Московском университете преподавал, но потом…,–он замолчал, покачал головой и…,–А потом стал заведовать репертуарной частью, сначала у Таирова, потом в театре Революции–это нынешняя «Маяковка».

…Губы опять путешествуют по моей шее, я запрокидываю голову, кладу ему на плечо и растворяюсь… Тело размякает, ноги дрожат и подкашиваются…, вдруг в голове: «Господи, мы же голые, а с улицы свет, как из прожектора….», толкаю Ленского и отскакиваю от окна.

–Ты чего?–глазами хлопает и губенки надул, как обиженный ребенок.

–С улицы все видно, а мы в чем мать родила, не знаю как ты, а я не готова к такому стриптизу.

Вовка расхохотался,–Вот в чем дело! Сейчас поправим,–я даже охнуть не успела, а он уже содрал штору, накинул её нам на плечи и запахнул, как широкий плащ,–Вуаля!!!

–Сумасшедший, «крестный» тебя убьет!

–Обойдется… Не первый раз…

Последние слова мне не понравились, но неприятное чувство прошло также быстро, как и появилось,–Почитай ещё.

–Не было Вас–и не было дня, не было сумерек, не горбился вечер и не качалась ночь сквозь окно. На улицы, разговаривающие шумом рек, выплыл глазами опавшими, как свечи…,–и опять его губы, моя шея, мои губы, его глаза, а сердце, как на качелях, то вверх, то вниз: ух, ух, ух,…,–Я сейчас,–он выскальзывает из «плаща» и исчезает в глубине темноты, а там: дзинь…, дзинь…, звяк…, звяк…,–Держи,–у меня в руках оказывается приземистый пузатый бокал с узким горлом,–Ты его плотнее обхвати, коньяк тепло любит.

Я послушно обхватываю «пузана» пятью пальцами и делаю несколько вращательных движений, потом подношу к носу и с наслаждением вдыхаю терпкий горьковатый аромат,–Ваше слово, сэр.

–За чудесную ночь, за звездное небо, за счастливый случай…

–За Мариенгофа.

–За него тоже,–коньяк проваливается вниз, а следом за ним плавно змеится штора, но сейчас мне глубоко наплевать видят нас или нет. Блямс!… Это «пузан». Его или мой?… Др–др–др…, стук! А это что?… Плевать! Я в раю… Ай!… Он поднял меня на руки и кружит по комнате…,–Приду, Протяну ладони. Скажу: люби, возьми, твой, единый. У тебя глаза, как на иконе у Магдалины…

Один круг, второй…, наши души уютно уткнулись друг в друга, а хищные тела совершают разбойничий набег…

***

Я пытаюсь пошевелиться, левая рука чем–то зажата, дернула сильнее и,–«Ой, господи… Уф!…»,–«что–то» отъехало в сторону и засопело.

Рука категорически отказывалась слушаться, пришлось принудительно перенести её на живот. Открыла глаза, повернула голову влево, край кровати, еще сантиметр и мимо, повернула вправо, обнаружила Лёлькину спину (она даже джинсовое платье не сняла), а за ней сидящую на постели русалку.

Русалка улыбнулась и ласково произнесла,–Лабас.

–Чего?!

–Привет, говорю. Это по–литовски,–русалка превратилась Нельку,–Ну, раз проснулась, пошли на кухню, а Лёлька пусть спит, ей сегодня работать, и завтра тоже.

–Сегодня же суббота?

–Вот именно, в ресторане в выходные самое то. Она бы и вчера работала, да помещение «серьёзные гости» заняли, сказали, лишние люди им не нужны,–мое тело попыталось принять вертикальное положение. С первого раза не получилось,–Осторожнее, не наступи,–прошепелявила Нелька, во рту у неё прыгали шпильки, а руки закручивали волосы в тугой пучок.

Я ошалело смотрю вниз, на ковре рядом с кроватью спит кто–то из мужиков, подушкой ему служит огромный плюшевый слон, кое–как перемещаюсь на пол и принимаюсь шарить глазами по комнате…

–Стул видишь?–хозяйка была уже во всеоружии, даже губы накрасила,–Там под пиджаком твои брюки, забирай, на кухне оденешься.

Я послушно собираю амуницию и иду вслед за Нелькой,–А на полу кто?

–Юрка Корецкий, Лелькин мужик. Вы уже десятый сон видели, когда он явился, еле уняла.

На кухне смрадно и тоскливо, но пока я натягивала одежду, Нелька чудесным образом разрулила ситуацию, устроила сквозняк, и все запахи моментально вытянуло, разгребла стол, вынесла мусор и чем–то побрызгала в воздух, почувствовался легкий запах лаванды.

–Ловко ты.

–Это профессиональное. Я в гостинице работаю. Клиент, разный попадается, а номера убирать быстро надо. Кофе пьем?

–Ага, только умоюсь,–поворачиваюсь к выходу и понимаю, что не помню, где находится ванна,–Нель, а где…

–До конца коридора направо, первая дверь. Полотенце бери любое, вчера все обновила, и не пугайся, там Викторас, во время вечеринок–это его любимое место.

Свет включать не решилась, оставила дверь открытой. Мыться в темноте было неудобно, как ни старалась, брызги все равно в ванну летели, Разин даже очнулся пару раз. Чистое полотенце нашла сразу, повезло, учитывая, что на полу валялись три штуки, явно не первой свежести.

После водных процедур почувствовала себя почти счастливой, правда, голова слегка кружилась и подташнивало.

На кухне от былого бардака и следа не осталось, а хозяйка увлеченно колдовала над плитой,–Садись, сейчас кофе подам, настоящий, не бурда растворимая.

–А мне и растворимый нравится.

–Просто ты настоящий никогда не пила. В Москве не во всяком ресторане его готовить умеют, а народу не до кофе, хлопотно, а, главное, дорого. Да и привычки нет, другое дело у нас в Прибалтике,–она аккуратно разлила ароматный напиток и, заметив, что я нацелилась на сёмгу, стукнула по руке,–Не надо! Тошнит?

–Ага.

–Конечно, ты вчера нервная была, всё подряд глотала. Сыр бери, а про рыбу забудь. Тебе сейчас кофе, чай крепкий, можно молока…, хотя, наверное, лучше…,–на столе таинственным образом появилась бутылка коньяка,–пятьдесят грамм!

–Не–не–не… Ни за что!

–Это лекарство. Пей! А потом кофе.

Я повиновалась. Сначала организм пытался выкинуть «лекарство» обратно, но потом голова прояснилась, и тошнить перестало,–И, правда, лучше,–с удовольствием зажевала «лекарство» сыром и сделала глоток из чашки,–Напиток божественный! А где остальные?…