Ирина Курбатова – Страна сумасшедших попугаев (страница 23)
Это было единственное по–настоящему жилое помещение в квартире. Диван, шкаф, горка, письменный стол, полки с книгами, телевизор, небольшая кушетка. Мебель не шикарная, но вполне приличная, на полу палас, за белоснежными тюлевыми занавесками балкон.
Посуду я нашла сразу. Пара тарелок, фужеры, стопки, высокие стаканы с аппликацией, блюдца, чашки, на всякий случай, сложила все штабелем и двинулась на выход. Старалась, как могла, но посуды было много, а неустойчивая конструкция вибрировала и грозила рассыпаться, в какой–то момент это все–таки произошло, я обо что–то споткнулась, «пирамида» затряслась, накренилась и полетела вниз, повезло, упала она не на пол, а на кушетку, ничего не только не разбилось, но даже не треснуло, единственный урон: привезенная мною матерчатая сумка. Бедная котомка была бесцеремонно опрокинута, а ткань в нескольких места посеклась.
Наученная горьким опытом, я стала переносить посуду небольшими партиями, когда вернулась за последней, увидела, что котомка по–прежнему лежит на боку, уныло свешиваясь с кушетки, решив исправить ситуацию, потянула ее за матерчатый бок, раздался зловещий треск, материя разъехалась, и наружу посыпались прозрачные пакеты с разноцветным содержимым: белым, черным, красным, бежевым…
Я подняла один. Внутри лежал кружевной бюстгальтер, ослепительно белый, на косточках, с поролоновой прокладкой, с максимально открытыми чашечками, кажется, такой называется «Анжелика»…, на обратной стороне упаковки была изображена Эйфелева башня, а под ней надпись: «Fabrigue en France»…
***
Я стою на корме прогулочного пароходика и наслаждаюсь моментом. Легкий ветерок, ласковое солнышко, свежий воздух.
Рядом со мной особа в стадии переходного возраста, так сказать, от пубертатного к юношескому, проще говоря, пятнадцати лет от роду.
Особа неумело и демонстративно курит,–Ты, промолчишь или проявишь бдительность и донесешь?
–С какой стати? Я не твоя гувернантка?
–Ну, у тебя же с Вовкой…, а он почти член семьи.
–Он, может быть, а я нет.
–Ну, да… Сколько их у него до тебя было…
Особа явно нарывается на грубость, следует посечь,–И давно, ты, этими подсчетами занимаешься? Влюбилась?
–Я?!!!–девица поперхнулась дымом и закашлялась,–Кхе–кхе… На фига мне этот старик нужен… Кхе–кхе–кхе… И вообще все мужики–козлы!… Кхе–кхе…
–Лично проверяла?–я, не особо церемонясь, забрала у нее дымящийся окурок и выбросила в реку,–Вот, что, милая, или научись курить, или завязывай, а то, не ровен час, помрешь, кто же тогда мужиков на козлопригодность тестировать будет?
–Инга! Ульяна!–Урбанович стоит у входа в кают–компанию и машет нам рукой.
Я машу в ответ и иду навстречу, потом мы спускаемся по лестнице, он впереди, я сзади, лестница довольно крутая, Урбанович оборачивается и подает мне руку,–Ну как, сильно моя красавица тебя достала?
–Ничего подобного, просто болтали, только она сказала, что ее Яной зовут.
–Ульяна–это в свидетельстве о рождении, она это имя терпеть не может. Согласна только на Яну, а, если Улей назвать, обидется и неделю разговаривать не будет.
–А зачем ты ее провоцируешь?
–В воспитательных целях,–Урбанович усадил меня за стол и направился к буфету, где в очереди стоял Ленский.
–Ну, ясно,–недовольно пробурчала за моей спиной Янка,–Все, как всегда. Два коньяка, две порции мороженного, два бутерброда с копченой колбасой, один бокал шампанского и бутылку пепси–колы… Почему все уверены, что подростки ее обожают? Я, например, терпеть не могу, лучше минералки выпить.
–Ну, так, поди, скажи.
–Не буду…,–девчонка надулась и уставилась в окно.
Я посмотрела на ее ощетинившийся затылок, поднялась и зашагала к буфету… Встала перед Ленским и прежде, чем тот успел среагировать, произнесла,–Два бокала шампанского, пожалуйста,–потом повернулась к Вовке,–остальное закажешь сам, только вместо колы, минералку,–забрала шампанское и пошла обратно.
…Мужики лениво потягивали коньяк, а мы с Янкой поедали мороженное и запивали его шампанским. Вид у девчонки был необычайно довольный, краем глаза она постоянно поглядывала то на меня, то на Урбановича и довольно улыбалась. Расправившись с угощением, я решила, что пора выйти на воздух, тем более что мужчины решили повторить удовольствие,–Вы, продолжайте, а я, пожалуй, погуляю.
На выходе из кают–компании меня догнала Янка,–Я с тобой!
–Ладно, но, имей в виду, я буду курить, а ты нет.
–А никто и не собирался,–пробурчала девчонка.
Уже на палубе, после того, как мы обсудили все достоинства и недостатки школьного образования (Янка жаловалась, на русичку, старую грымзу, которая великим писателем считает Фадеева, а Булгакова даже не читала), допили прихваченную из кают–компании минералку и вдоволь наглазелись на прибрежные красоты, она вдруг заявила,‒А отец на тебя запал.
–Откуда такие выводы?–удивилась я.
–Ну, во–первых, ты первая Вовкина пассия, с которой мне было позволено познакомиться.
–А во–вторых?
–Когда я шампанское пила, он ни слова не сказал, а мне такое даже на Новый год не позволяют.
***
–Ты самогон, когда–нибудь пробовала?–Антонина достала из сундука большую бутылку, обтерла ее и поставила на стол.
–Не–а…
–Значит, будем ликвидировать твою безграмотность,–она налила в стопки бесцветную жидкость, разложила по тарелкам холодец и скомандовала,–Давай! Господи, прости меня грешную!–и в один момент опрокинула стопку.
Я с опаской посмотрела на подругу, осторожно понюхала напиток, потом зажмурилась и выпила, ничего особенного, крепость приличная, но не страшнее водки,–А откуда у тебя самогон?
–Ильинична принесла,–Антонина положила мне в тарелку две вареные картофелины,–Закусывай, закусывай! Это он сначала тихий, а потом, как даст.
–Кто он?
–Первач!
Я с интересом покрутила бутылку,–Где–то слышала, что самогон обычно мутный, а этот нет.
–Мутный у тех, кто гнать не умеет, у Ильиничны он чистый, как слеза. Особый рецепт, она его в тайне держит, даже дочери не говорит. Закусывай, говорю.
Я послушалась и стала энергично опустошать тарелку,–А холодец, какой вкусный! Язык проглотишь! Сама делала?
–Нет. Это другая соседка принесла, тетка Сима, подо мной живет. А из меня кулинар еще тот. Особенно мне удаются шпроты!
–Дружно ты с соседями живешь.
–А чего мне с ними сориться? Почвы нету, и потом, они меня с рождения знают.
Я опять потянулась за холодцом,–Оторваться не могу.
–Давай, еще по одной,–предложила Тонька.
–Давай,–согласилась я. Вторая пошла, как положено, соколом,–Слушай, у тебя дверь такая красивая, резная, с финтифлюшками.
–Дед делал, незадолго до смерти мамы, вроде как, ей в подарок. Он тоже умер…, через два года после…,–глаза у подруги погрустнели.
Я постаралась сменить тему разговора, и ляпнула первое, что пришло на ум,–Хорошая квартирка, ты одна здесь живешь?
–В данный момент, да,–ответила Антонина, потом помолчала и добавила,–Мы ее в конце сороковых получили, и то только потому, что наши бараки снесли, дорогу строили, не здесь, туда дальше…, за «Ботанический». Бабка, говорила, что семья наша «спокон веку» там жила. Сначала была деревня, потом что–то типа поселка, постепенно народ разбежался, кто на войне погиб, кто на заработки, кого посадили, к моменту сноса осталась всего три барака. Знаешь, такие двухэтажные деревянные?–я молча кивнула,–Отопление печное, удобства во дворе и у каждой семьи сарай с погребом, надо же где–то дрова держать. Бараки сломали, а народ переселили в этот дом и соседний. Правда, многие уже померли… Эту квартиру, когда–то на десять человек давали, как коммунальную, потому и две плиты на кухне. Отец, мать, четыре пацана, Васька тогда только родился, одна семья. Дед с бабкой, мамины родители, другая, а еще мать отца и сестра его. Отцовские родственники долго не прожили, мать уже старая была, а сестра больная. Я их не помню, это еще до моего рождения было…, их комнату нам отдали, на расширение, потом Димка появился, потом я, а когда мне три года было, бабушка умерла и через полгода отец. Мама болеть стала, а дед с кем–то договорился, и наши жировки объединили, чтобы в случае чего…,–она на минуту замолчала и посмотрела на дверь…,–Давай, помянем родственников моих,–мы молча выпили,–Помнишь, говорила, что родословная у меня кривоколенная?–я согласно кивнула,–Батя мой до войны домушником был, как и отец, его покойный. В войну воевал, тогда многих призывали у кого статьи не особо тяжкие, а после войны скупкой краденного занимался, зато старший сын его дело продолжил, это муж Нины, помнишь?–я опять кивнула,–Зарезали его…, история темная, слухов много, но я, честно говоря, и знать ничего не хочу, кроме него у меня еще четверо старших… Было… Колька от туберкулеза умер, он его на зоне подхватил, а Васька утонул, три года отсидел, ни царапины, а домой пришел, напился, и купаться полез, да так хорошо полез, что его только через неделю выловили. Димка сидит, ему четыре года дали, так он на зоне еще два поднял, есть еще Федор, они со старшим Степаном погодки, и в той заварухе вместе участвовали. Федька, даже похорон брата не дождался, слинял моментально. Долго ничего слышно не было, потом весточка пришла, что он в Магаданской области золото моет, несколько раз открытки к празднику присылал, а когда дед помер, на мое имя перевод пришел и телеграмма: «Похорони деда по церковному обычаю». С тех пор ни слуху, ни духу…, так что сейчас–то я в квартире одна, но особенно губы не раскатываю, Димка когда–никогда, а отсидит, да и Федор может объявиться…, тогда с жилплощадью придется решать, откупаться, или размениваться, а на это деньги нужны,–Антонина грустно вздохнула.