Ирина Крицкая – Планета Любви (страница 10)

- Чуть не помер. Думал, упадешь. Вот озорница-то, чтобы я Любавке сказал.

Но ответить Виринея не успела, в дверь вместе с потоками холодного воздуха ворвалась Любавка, а с ней странная девушка - высокая, очень худая, и со смуглой, почти как у Мати кожей.

- О! Справились. Ну не хмурься, Захарка, задержалась чуть-чуть. Сонакай мне юбку кроила, хочу широкую, как у них. Вы отвар пили?

Захар встал, в сердцах шлепнул сестру по заднице, напялили тулуп (теперь Виринея знала и это слово) выскочил за дверь. А Любавка махом шваркнула противень с подошедшими пирогами в печь, потрогала чайник с кипятком, удовлетворенно кивнула, показала девушке на стол, мотнув головой так, что коса описала круг, и улеглась ей на плечо.

- Садись, Сонька. Скоро пироги будут, чаи будем гонять…

Виринея чувствовала, что устала. Она не знала, как теперь добраться до кровати, но Любавка поняла, мигнула Сонакай, и они вдвоем, подхватив Виринею под руки дотащили ее до кровати, усадили, подоткнув подушку, укутали ноги одеялом.

- Ничего…отдохнешь, я тебе пирожок дам. Слопаем все, а то Захарка носом крутить начнет, его женка лучше пекла. Да шучу, никогда не скажет, хоть и правда - лучше. А завтра до окошка с тобой пойдем. В окошко будем смотреть - там сегодня такой морозяка.

Виринея слушала эти слова, они были, вроде и на ее языке, а как будто на чужом. Пирожки эти, мороз, метель, печка. Она когда-то читала эти слова при изучении истории, но они как влетели, так и вылетели, а вот теперь пригодились Чуть откинувшись назад, Виринея чуть задремала от усталости, но ее разбудил такой вкусный запах, что потекли слюнки. Перед ней, в мисочке лежал этот самый пирожок. Кругленький, румяный, пышущий жаром. Любавка и гостья уже вовсю пили чай, Виринея взяла пирожок, подула на него, прикусила

- Что? Вкусно? Сестрица моя мастерица. Поправишься - тоже будешь печь, посмотрим кто лучше.

Захар улыбался, от него пахло холодом и чем-то еще - свежим, чистым, ярким. А на волосах что-то блестело - капельки воды. Виринея протянула руку, стряхнула воду, и снова ее окатило жаром - стыдно.

- Это от снега, Ринушка. Там поднялась такая метель… А это тебе…

Захар полез в карман, вытащил что-то в хрустящей обертке, сунул в руку Виринее. Вирин почему-то испугалась. это было на какой-то палочке и шуршало - непривычно.

- Да что ты, Бог с тобой. Это же петушок. Сладкий. Чего испугалась?

…

Уже темнело, когда девчонки наболтались, наелись и гостья собралась домой. Но перед уходом Сона подошла к кровати Виринеи, наклонилась, помолчала, потом коснулась ее волос.

- Другая ты какая-то. А давай я тебе погадаю. Завтра карты принесу…

Глава 17

- Любав, я не знаю, как это надевать! Что куда?

Виринея стояла у кровати, твердо решив, что больше валяться она не будет. Хватит. Все эти зелья, как называла их старуха, видимо делали свое дело, да еще не хуже, чем диски. Уже не было такой дикой слабости, уже можно было держать спину, а не валиться на подушки, лишаясь сил от короткой нагрузки. Уже она сама вставала, делала пять коротких шагов до стола, цеплялась за его мощную, гладкую столешницу, а потом ходила вокруг. Медленно, на трясущихся ногах, но ходила, наращивала темп, если это ползание можно было так назвать, увеличивала время. В ее сознании странно все перемешалось. Она помнила Землю, она тосковала по своим космам…. Но она страшно не хотела возвращения. Что эти зелья сделали с ней, Вирин не знала, но этот мир, который теперь неожиданно стал ее миром, ей нравился. Он вливался в ее кровь - запахом свежего хлеба, он, оказывается называется “каравай”, вкусом парного молока (она даже не знала, что бывает такое, да еще “от коровки только”, как смеялась Любавка, что там за коровка, из которой девушка приносила целое ведро молока, гибко клонясь от тяжести, Вирин не спрашивала, боясь себя выдать), незнакомым оранжево красным огнем, по вечерам пылающим за занавесками, плотно прикрывающим окна. Он ласкал ее горячим жаром от печи (смешное название белоснежно-голубоватого сооружения со страшным огненным жерлом, которое так напугало ее в первый день), вкусным паром “картохи”, плотной нежной сладостью десерта с ягодками ( “Киселя дай Виринеюшке, бестолковка, чего только мне набуздонила” - весело кричал Захар, брал своими огромными ладонями кружку, нес ее Вирин, ставил рядом на табуреточку, смотрел…). А еще этот неизвестный, затерянный в веках мир ласкал ее взглядом Захара - прозрачным, нежным и еще каким-то, его описать Вирин не смогла бы, но от этого взгляда у нее непривычно и сладко замирало сердце.

- Как это не знаешь? А в чем ты ходила то? У вас что, платья, юбки другие были?

Любавка смотрела строго, но глаза ее смеялись. Виринея уже знала, что вот эти складчатые чехлы, сделанные из красивой, украшенной растительными орнаментами ткани назывались юбками. Но зачем их так много, и как это все надевать.

- Нет, Любань. Я просто забыла, память у меня чудная стала, помню не все. Покажи, а?

Любавка хмыкнула, улыбнулась, и от этой улыбки на ее упругих щечках заиграли ямочки.

- Ну гляди. Акулина такая же была телом, справнее только. Но мы зашьем с тобой, коли что не так, машинка есть у меня. А потом новое сошьем, не век же ты носить будешь с покойницы.

Виринея ничего не поняла, но послушно подняла руки, чтобы Любавка смогла надеть на нее юбку.

- Ну вот, гляди-ко. Почти влитая. И оборки, как надо, вы росточком один в один с ней. Давай еще руки тяни.

Виринея послушно снова подняла руки, Любавка бросила на нее еще одну - более плотную, яркую, как будто пронизанную светом

- Нарядная… Акуля сама ее гарусом расшивала, да стеклярусом. Стой, держись за спинку-то.

Виринея с ухватилась за спинку, Любавка с силой затянула ее в талии, но потом отпустила.

- Не буду сильно-то, задохнешься. Вот ты, как стрекоза - чуть стяни, переломишься. Ну вот… Красота…Ты, Виринейка, девка или баба?

Виринея вопроса не поняла. Она приподняла подол, чтобы сунуть ноги в обрезанные войлочные сапожки, потом присела на кровать, передохнуть.

- Не поняла, Любань. В смысле?

Любавка чуть порозовела, хихикнула, присела рядом.

- Ну мужик у тебя есть? Муж?

Виринея откинулась на подушку. устало прикрыла глаза. Ей надо было всего пару минут посидеть, и усталость отступала.

- Мужчина, в смысле? Был. А зачем тебе это?

Любавка всплеснула рукам, хлопнула себя по бокам.

- Ну вот тебе! Зачем! Так волосья как подбирать будем - в косицу или шлычку надо искать. Коли баба - шлычку надо. Пойду, гляну, в сундуке была.

Любава убежала с такой скоростью, что по комнате промчался ветер. А Виринея закрутила жгут волос в узел, плотно завязала концы, так, чтобы он не развалился, встала и потихоньку пошла к окну. Она ни разу еще не добиралась до окна, все сил не хватало, а вот сегодня она просто чувствовала себя молодцом. Уцепившись одной рукой в прохладное дерево шкафа, стоявшего рядом, она отдернула занавес и… отшатнулась.

За окном было бело… Что это - она не понимала, вернее она видела в папирах такое - но картинки были мутными, и этот белый свет она принимала за муть. А тут. Белое было внизу, белое наверху, и белые искры сияли в черном воздухе. Свет от лампы стоявшей на столе, отражался в стекле, поджигал эти искры, и они сверкали отраженным светом, как будто горели пламенем. Любавка вбежала, держа что-то красивое в руках, остановилась рядом, обняла Виринею за талию, поддерживая.

- Что это, Любань?

Любавка охнула, глянула на Виринею, сообщила.

- Так метель же. Ты что, метели не видала?

Глава 18

- Глянь. Ну иди сюда же…

Любавка теребила Виринею, подталкивала. Там, за печкой стоял огромный шкаф, а на нем висело мутное стекло. Виринея, чуть проскальзывая непривычной обувью по натертым доскам пола, цеплялась за Любавку, еще боялась упасть. Но ноги ее держали ухе увереннее, и до стекла они добрались без приключений.

- Вот, вишь. Говорила Захарке, чтоб на чуньки тебе подошовку пришил, а то ляпнешься на полу, косточки не соберешь. А он - красоту нарушим. Вот и правда нарушим, коль не пришьет.

Они остановились у стекла и Виринея увидела отражение. Оно было расплывчатым, как будто на это стекло плеснули водой - но она поняла его назначение - это зерцало. Или что-то выполняющее его роль, отражение было плоским и опрокинутым, как будто кто-то в шутку поменял левую и правую сторону ее тела местами.

- Это что, Любав? Зерцало?

Любавка глянула на нее, она то ли не поняла, то ли не расслышала, поставила Виринею ровно, шлепнула ладошкой по плечу.

- Зеркало это. Ну что же с памятью твоей делать будем, Ведь все забыла. Надо бабку звать, пусть новое зелье сварит.

Вирин вглядывалась в свое отражение. Она никак не могла приноровиться - это не то что было в их зерцалах, отражение объемное, 3d, да еще сразу можно было разглядеть себя со всех сторон. А тут - плоская, как будто нарисованная на этом стекле, чудная. Женщина в отражении была совсем незнакомой. очень худой, бледной, но с красивым правильным лицом и очень зелеными глазами. И зелень эта была какая-то отчаянная, глаза аж светились зеленым светом. Волосы туго стянуты на затылке, да так, что даже глаза чуть повело, а на лбу выбивался смешной завиток. И одежда очень красила эту женщину - плотно застегнутая на все пуговицы блузка подчеркивала и одновременно скрывала, то что на Земле не прятали уже давно. А юбка колыхалась от каждого движения, и от того, что юбок было две, а нижняя вся в плотно подогнанных складках, бедра казались пышными, таких у Вирин и не было в жизни.