Ирина Крицкая – Да воздастся каждому по делам его (страница 6)
Тогда и вправду, бес попутал Пелагею. Что случилось, какой дьявольский огонь поджег ее кровь дурную, а влепилась она в Алексея всей душой, как приворожили. В тот день, когда он в их дом попал, как старуха его из могилы вытянула, Иван не вернулся. Только сосед приехал, сообщил Пелагее, что муж задержится на неделю-другую, уж больно выгодную ему работу предложили – начальничка одного кабинет мебелью обставить какой-никакой. А столяр Ваня был отменный, такие стулья, табуреты и столы делал, глаз не оторвать. Если что и комод мог соорудить, им к свадьбе сделал, до сих пор бабы от зависти губы кусают. Он и остался. Деньга-то всегда нужна, хозяйство хозяйством, а соль с сахаром, мучицу и конфеты дочушке покупать надо. Да и пообносились они. Пальто надо, шубейку, да и Поле тулупчик лишним не будет, зимы на Карае хоть и короткие, а лютые. … Хорошо работу нашел, потерпят они без отца-то…
А Леша-то раз – и остался…
В ту ночь гроза была, не приведи Господь. Небо черное легло на деревья, как свинцовая плита, аж ветви согнуло, все стихло, воздух погустел, даже тянулся кисельно. Пелагея задала скотине, все позакрывала, накормила дочушку, помолилась. Села на диванчик перед окном, а на дворе страх такой, что волосы дыбом. Первая молния, толщиной с руку ударила прямо почти в палисадник, хорошо не разбила старую вишню. Потом еще одна, и еще. Поднялся ураган, рвало деревья, как льняные кустики, било в крышу, казалось, еще чуть и дом унесет, словно легкую коробочку. Пелагея вытащила Нюрку из кровати, положила ее рядом, накрыла одеялом с головой, потом легла сама, зажала уши ладонями, зажмурилась, затаилась. Очередной удар оглушил так, что зазвенело в ушах, Пелагея вскочила, бросилась к иконам, упала на колени.
– Господи, свят, свят, Матерь божья оборони, Господи спаси.
Она с перепугу забыла все молитвы, только мелко-мелко крестилась и повторяла одни и те же слова
– Господи, свято имя твое. Оборони.
И снова молния, как горящий серебром ствол сказочного дерева засияла среди пустой дороги. Пелагея решила бежать с дочкой в сени, там тихо, нет окон и не так страшно. Но, когда она обернулась, в проеме дверей, освещенный бешеной игрой молний стоял Алеша…
…Батюшка ее не стыдил. Молча выслушал, положил сухонькую руку ей на голову, пошептал что-то еле слышно, покропил водичкой. Потом заставил подняться, посмотрел прямо в глаза.
– Ты Пелагея вот что. Грех твой большой, но Бог, он милостив. Ты дальше беды не натвори. Иван мужик добрый, но не простит он тебя. Сломать легко, но такую жизнь, как у вас сломать большой дурой надо быть, прости Господи. Ты его, Алешку, завтра в табор отправь, как старая Лачи тебе сказала. И забудь. И похорони все это навечно. Дочь пожалей и мужа. Иди. С Богом.
Ночью Алеша взгромоздился, опираясь на руку Шаниты в бричку. Хотел что-то сказать, но Пелагея резко отвернулась и ушла в свой двор. И там, утирая слезы, градом катившиеся по щекам, долго слушала затихающий цокот копыт.
Глава 9. Праздник урожая
Анна (с некоторых пор Нюрочка недовольно хмурилась, когда мать с отцом её так называли, и Пелагея сама не заметила, что стала называть дочку Аней) стояла на цыпочках и старалась разглядеть свое лицо в подвешенном довольно высоко стареньком, мутноватом зеркале. Её тоненькая, стройная спина напряглась, вытянулась и, казалось, что девочку можно перервать в талии, такая она была узкая, как осы. Пышные рукава блузы слегка скрадывали худобу девичьих плечиков, юбка тоже была объёмной, расклешенной, и этот казачий наряд взрослил фигуру дочери, делал её серьёзной и степенной. Пелагея уже начала опасаться за Анну, парни на улицах на нее посматривали, хочешь, не хочешь, четырнадцать минуло. Раньше уж и замуж таких рядили. Тем более, что дочка уж за пазухой и яблочко бы удержала. Налилась.
Анна покачалась с пятки на носок, глянула вниз, чуть потопала сапожком о крашенные доски пола. Видно, что довольна. Эти сапожки ей вчера Иван с Балашова, с ярмарки привез, скоро у дочушки день Ангела, так ей в подарок. Ладные сапожки, на каблуке, коричневой кожи, загляденье. И так они ножку обтянули складно, и так сели, как у барыни. А ведь поспешил отец, не иначе. Соплива ещё больно. Но как отымешь…
– Анна, ты девка уж большая, а коса расхристана, срам. Заплети-ка потуже. Кудри пригладь, лохматущая. Да и перед зеркалом неча крутится лишку, иди-ка курам задай. Извертелася.
– Мааам. Ну я ж одета. Что ж ты ране молчала. Сейчас сапоги в дерьме изгваздаю, потом мой. А, мааам. Сама, сходи, задай. Ты вон, в старом. Мамусечка.
Анна развернулась лицом к матери, резко мотнув косой. Она чуть разрумянилась, кудряшки, которые обрамляли ее лицо нежной рамкой, и вились на шее, под косой, как будто раздуло ветром, и Пелагея снова залюбовалась дочкой. Откуда такая уродилась, не поймёшь. Острые, резкие, точные черты белокожего лица были, как будто выточены умелым мастером. Пелагея видела как-то у господ, которым носила сметану, такую картинку на стене – чёрная железка, а женщина на ней, как живая, красоты неописуемой. Тогда ещё барин усмехнулся, вот, говорит, настоящее искусство даже такую расшевелит. Так вот, Анна похожа стала на ту женщину. Как её… Гравюра, вроде.
– Ладно, лиса. Иди уж, сбирайся. Задам.,
Сегодня праздник в колхозе был не маленький. Пелагея все слово это не могла запомнить – коллективизации какой-то. Ваня ей объяснил, что это когда все общее. Пелагее было непонятно, как это все общее, да она особо и не думала. Главное, курей оставили, да и коровка своя в сарае топчется. Коня забрали, так и ладно, Иван уж верхи не ездил, а телега развалилась. Обходились как-то, соседи помогали, да и не прокормить им было коня. А на работу в колхоз Пелагея пару раз сходила, свеклу полола, а потом со спиной слегла, да так, что фельдшер неделю лечил. Так и отстали от нее, не молодка уж. Ваня ходил, правда, столярничал, сено косил, да на посевной работал, и на уборке. Не мешал им колхоз этот. Ни холодно, ни горячо от него было. А вот Аня…
Анна влилась в новую жизнь быстро и сразу. Открылась школа, да не та, в которой они учились, одно Слово Божье, да розгами грозили, нет. Школа была новая, ее отстроили на горке, недалеко от церкви, учителей пригласили из города. Они там и поселились при школе, молодые, веселые. Николай Петрович да Елена Ивановна – знали они все, учили ребят по-новому, и арифметике и грамматике и даже биологии, про цветы всякие. Анне очень нравилось ходить на уроки, и даже физкультура, когда Елена Ивановна, надев штаны, от чего все бабы охали и плевались, скакала козой в скакалку, заставляя девочек делать тоже самое, она прыгала первая. Пыхтя, подобрав неуклюжую юбку, она подпрыгивала, путалась и хохотала колокольчиком, вызывая ответную улыбку учительницы. И задерживалась в классе допоздна, возясь с малышами, у которых не получались прописи.
Матери она все это особенно не рассказывала, да та и не поняла бы, отсталая, все молится, да Богу кланяется. Да еще хворостиной отходит. И так, когда она юбку подрезала, чтоб та не мешала, мать отходила ее полотенцем, как маленькую. Правда, юбку не отняла, поворчала, глянула искоса на стайку девчонок в коротких юбках, которые ждали Анну у палисадника, хмыкнула «Стыдобина» и отдала. И на праздник, который сегодня организовали у строящегося клуба, тоже отпустила. Новая жизнь, куда денешься.
А у клуба толпилась почти вся деревня. Погода, несмотря на октябрь, стояла летняя, даже флоксы зацвели по второму разу и, если бы не желтые листья почти опавших кленов и холодный ветер, можно было подумать, что на дворе август. Плакаты, транспаранты, все увитое последними цветами украшали площадь перед пустым остовом будущего клуба, гремела музыка из кругляха радио, подвешенного на деревянном столбе. Митрофан Михайлович, председатель, прилаживал какой-то флажок на сколоченной трибуне и весело махал кепкой односельчанам. На телеге, которую еле приволокли с полей, громоздились тыквы, капуста, подсолнухи, похожие на огромные черные сковороды и оранжевые столбы моркови размером с молодой кабачок.
Наконец, председатель поднял руки вверх и попросил тишины. Все притихли.
– У нас сегодня, дорогие колхозники, праздник Урожая и Труда. Назовем его так. Вон! Посмотрите!
Он показал на телегу и гордо развел руки в стороны, как рыбак, показывающий размер рыбины.
– А хлеба сколько мы сдали! Лучшие в районе. Так что, праздник, он наш. Истинный.
Председатель еще что-то говорил, но Анна уже не слушала. Она отошла к подружкам, что стояли под старой березой, и они, взявшись под руки, стали расхаживать по площади, туда-сюда, потому что там, чуть поодаль, встала цыганская бричка. И распрягали коней, чтобы отвести их к реке, братья – Цагор и Баро. И краше их не было парней на селе.
Глава 10. Драка
Праздник кончился так быстро, как будто пролетел на крыльях шумной, радужной птицей, помахал крыльями, и вон уже ее разноцветный пышный хвост скрылся за дальним лесом. Девчонки не пропустили ничего, несмотря на то, что их глаза, и так косоватые от туго стянутых матерями косиц косили еще сильнее, следя за передвижениями цыган. Но зоркость они не потеряли, и грамоты лучшим колхозникам, и награждения, и подарки отличившимся, они ловили каждый момент праздника, лучше которого не было в деревне. Даже Пасха и та сникала от этой круговерти цветов, транспарантов, флагов и музыки, которая надрывалась из нового радио.