Ирина Ковалева – Хроники тихой войны (страница 2)
Таку вошел в полутемную подвальную комнату, скинул рюкзак с плеча и огляделся. Одной маломощной лампочки, свисавшей с потолка в середине комнаты, едва хватало, чтобы осветить старый продавленный зеленый когда-то диван и двух «братьев» на нем. Кресло в углу занимал третий «брат», которого было почти не видно в тени жестяного «абажура». Перед диваном стоял ящик, изображающий стол. С дивана навстречу Таку поднялся давешний белобрысый. Вытащил папиросу и сунул в рот:
– Че надумал?
– Я с вами.
Белобрысый уселся назад и переглянулся с двумя «братьями». Один из них, тощий, чернявый и остроносый, сплюнул на пол рядом с диваном, облизнул губы и прогнусавил, сверкнув стальной коронкой:
– Сперва в деле тебя проверим. Да, Хин?
Сидящий в кресле «брат» провел рукой по ежику коротко стриженых волос и ухмыльнулся, уставясь на Таку черными глазами. Кивнул, закинув в рот фисташку, раскусил и сплюнул скорлупки на пол. Его смуглая кожа почти сливалась с окружающим полумраком, только блеснули белые зубы за растянутыми в усмешке тонкими губами.
– Когда?
Чернявый азартно подался вперед, снова быстро облизнув губы:
– Вот прям щас пойдем! – и видя, как расширились глаза Таку, довольно засмеялся. – Зассал, малявка?
Таку закинул рюкзак на плечо и молча пошел к двери.
– Э! Ты куда! – чернявый аж привстал. Из изумленно приоткрытого рта белобрысого вывалилась папироса и упала ему прямо на штаны, прожигая дырку. Третий «брат» замер, не донеся до рта фисташку. – Ты охренел, что ли?
Таку остановился и обернулся, пристально глядя на чернявого:
– Сам сказал: прям щас. Че сидишь-то?
Хин захохотал. Он хохотал, запрокинув голову и притопывая ногой в армейском ботинке, а фисташковая шелуха смачно хрустела под рифленой подошвой. Первым очнулся чернявый и тоже засмеялся, поглядывая то на хохочущего Хина, то на Таку, изваянием замершего у дверей. Белобрысый неуверенно загыгыкал вслед за ними, разглядывая, впрочем, больше дырку на штанах.
– Из пацана будет толк! – Хин повернулся к чернявому. – Сога! Че сидишь, а? Сказал щас, вот и валяй! – он встал и подошел к Таку. – Что, не терпится, а? Щас все будет!
Он протянул руку к голове Таку, но тот быстро увернулся.
– Какая моя доля?
В наступившей тишине было слышно, как шлепнулась на пол папироса белобрысого. Первым очнулся чернявый Сога и визгливо захохотал, белобрысый присоединился почти сразу, успев выплюнуть:
– Ну щас тебя уроют, крысеныш!
Таку молча смотрел на Хина, а тот – на Таку, с интересом и любопытством.
– Не борзей, пацан, – наконец сказал он тихо, но внятно. – Твой номер шестнадцатый. До доли тебе, как до вершины Сайкохо.
Таку дернул плечом, не отводя взгляда.
– Я был на вершине Сайкохо. А за бесплатно шею подставлять мне понту нет.
Хин снова захохотал.
– Сога! – рявкнул он, отсмеявшись. – Бери пацана! Да смотри, из того, что он возьмет, десятину ему оставь!
– Хренасе! А не жирно ему будет? – белобрысый насупился. – У меня из-за этого крысеныша дыра на штанах!
– Завались, Снуффи, я не с тобой разговариваю, – Хин сказал это спокойно, почти дружелюбно, но белобрысый вдруг увял, резко озаботившись количеством папирос в своей пачке, и Таку почувствовал что-то вроде уважения. Он тоже хотел бы уметь так… одним словом осадить разогнавшегося пса. Хин махнул Таку рукой. – Будешь у Соги. Сбор через десять минут у Черных ворот. Найдешь сам.
Таку кивнул и вышел. Дверь хлопнула за его спиной. Теперь он в своре. В белесой шкуре. И будет драться за кусок для себя. И для сестры.
…Солнце уже клонилось к закату, вовсю заливая набережную светом и разбрасывая ярко-золотые огоньки по воде. Эй все не было, и Таку ждал ее, облокотившись на перила старого деревянного моста. Он любил это место. Они часто ходили по этому мосту с мамой и папой, и часто играли здесь с онээ-сан, когда были маленькие.
Он сунул руку в карман и достал школьный значок. Покрутил его в пальцах. Школа. Семья. Счастливая, спокойная жизнь. Чтение вслух по вечерам с мамой, и ее поцелуи на ночь. Полушутливая борьба с папой, и серьезные мужские разговоры….
А потом позвонили в дверь. Он плохо запомнил тот день – только фрагменты: чужие сапоги в прихожей, мамин платок, который она вечно забывала, а тут вдруг аккуратно сложенный на стуле, и лицо онээ-сан, когда она вернулась с порога. Белое. Чужое. Взрослое. Она тогда ничего ему не сказала. Просто обняла и долго не отпускала, и он чувствовал, как она дрожит, но не плачет. А через несколько дней сказала: «Папа и мама больше не придут». Он не спросил почему. Он просто кивнул и понял, что они остались вдвоем.
Золотистый значок искрился на солнце, посылая во все стороны маленьких солнечных зайчиков. Таку сжал его в кулаке. Все исчезло. Остались только они с Эйли. Он вытянул руку и раскрыл ладонь. Значок, сверкая, полетел вниз и скрылся среди бликов на волнах. Вот так. Прошлое нельзя вернуть, его можно только отпустить. Так говорил папа маме, давным-давно, а Таку запомнил почему-то. А теперь понял.
– Таку!
Он обернулся, и сестра щелкнула кнопкой старой дешевенькой «мыльницы».
– Давно ждешь? – спросила она, протягивая руку, и он послушно подставил рыжую макушку под ее пальцы.
– Не, не очень… Пошли домой?
Она усмехнулась, убирая свои длинные черные волосы за уши.
– Нагулялся?
– Ага, – он сунул руки в карманы куртки и нащупал смятые банкноты. Пять бумажек. Сегодняшний улов. Он отдаст их дома, ни к чему привлекать внимание случайных прохожих.
– Ну, пошли, – она протянула ему руку, и он поспешно стал выпутываться из кармана. Эйли посмотрела на его мучения и засмеялась, беря его под руку. – Пошли уже, отото!
– Пошли, онээ-сан, – он широко улыбнулся ей. Его онээ-сан смеется. Здорово!
И они пошли домой.
Апельсин на елке
Мордатый Шо остановился, тяжело дыша и потирая шею, по которой пришелся удар. Эй смотрела на него и ждала. В этот раз он не бросался с ревом – стоял, сжимая кулаки, и видно было, как тяжело ворочались в башке мысли.
– Давай, Шо, растопчи ее! – выкрикнул кто-то из круга.
Шо дернул головой, но не двинулся с места.
«Бульдоги», стоящие вокруг, откровенно забавлялись.
– Пятнадцать секунд, – сказал Ангелочек Ричи, устроившись рядом с сидящим на земле долговязым парнем. – Спорим, дольше не протянет?
Буг сковырнул ножом грязь с подошвы.
– Тридцать. Она играется.
Глумливые крики полоснули слух. Эй поморщилась, обводя взглядом гогочущих «бульдогов».
– Заткнулись все!
Ее голос прорезал общий гул, и все стихло. Эй снова посмотрела на своего незадачливого противника. Он все еще стоял напротив, разглядывая ее исподлобья. Парень точно решил, что над ним издеваются, когда Вик предложил ему подраться с ней в качестве вступительного испытания к «бульдогам». Губы Эй сами собой сжались в тонкую нитку. Вик взял бы его и так (уличное мясо «бульдогам» всегда было нужно), но решил поразвлечься – за ее счет. Ублюдок.
Шо растерянно оглянулся по сторонам – помощи не было. Он снова шагнул к ней. Эй даже не сдвинулась с места. Просто смотрела, чуть склонив голову, и ждала – когда он снова кинется, снова промажет и врежется в стену. Она могла бы проделывать это еще долго. Пока ему не надоест. Пока он не сломает себе что-нибудь или не заработает сотряс.
Интересно, «братья» так же принимали Таку?
Руки, все еще готовые встретить его и отправить всей массой в стену, опустились сами собой. Она поинтересовалась, заправляя за ухо длинный выбившийся из хвоста локон:
– Все еще хочешь с нами?
Вокруг загалдели – на этот раз недовольно.
– Э, нет, так не пойдет, – дернул Буга за плечо Ричи. – Эй, да ты оху… ты чего? Мы тут с Бугом… – он глянул куда-то вбок и закончил: – По… спорили…
Эй усмехнулась – игры кончились, мальчики. Вик, невысокий, в потертой куртке не по размеру, шел к ним, и «бульдоги» расступались. На ее плечо легла широкая жесткая ладонь. Над ухом раздалось негромкое: