Ирина Королева – Магисса: «Тень тринадцати» (страница 3)
Все ждали реакции отца Тириса, запугивали Торвальда различными карами, но вот чего они не ожидали, так это того, что спустя десять лун, главный старейшина призовет в свою келью этого бестолкового парня, да еще и на вечернюю трапезу.
Отец Тирис восседал все на том же своем кресле, обтянутом мехом, но теперь Торвальд знал, что этот мех принадлежал речной крысе. Он славился своей устойчивостью к сырости и его не ела моль. Возле кресла стоял прочный деревянный стол с резными ножками и хорошо отполированной столешницей. Напротив, стоял табурет, его сиденье также покрывал густой мех речной крысы. Торвальд несмело зашел в келью и низко поклонился, вспоминая слова монаха из коровника.
«Вот высечет тебя старейший за твою дерзость, попомнишь мое слово, так высечет, что до старости ходить не сможешь».
Торвальд застыл в поклоне, когда услышал:
– Проходи сын мой, садись, раздели со мной вечерню.
Торвальд выпрямился и подошел к столу. Трапеза старейшины не отличалась от того, что ели монахи. Та же похлебка из кролика с молодыми листьями крапивы и тонкая пресная лепешка. Разве что в мисках было намного больше вкусной крольчатины. Торвальд осторожно присел на табурет, чувствуя мягкость мехового сиденья и взял деревянную ложку. Он не осмеливался заговорить первым. Старейшина тоже молчал и неспеша потягивал с ложки наваристый бульон.
– Как тебе живется в храме Торвальд? – заговорил первым отец Тирис.
Юноша вмиг оживился.
– Все очень хорошо старейший! Я всем доволен.
– Я рад это слышать, – он вновь отхлебнул суп из ложки. – Похлебка сегодня очень вкусная.
– Ага, – кивнул Торвальд спешно пережевывая крольчатину. – Отец Фарон сегодня принес трех кролей. Он обещал научить меня ставить ловушки. У него всегда улов самый богатый, – Торвальд помакал лепешкой бульон и отправил ее в рот. – Он настоящий мастер своего дела.
– Он всегда был таким, – добавил старейшина. – Когда ни будь и ты сможешь так же ловко управляться. Было бы желание.
Торвальд приподнял чашу и отпил крепкий бульон.
– Желание есть, я много желаю.
Отец Тирис покачал головой.
– Желаний много, а ложкой есть не умеешь.
– Простите, – Торвальд вытер рот рукой и взял ложку. – Уж сильно вкусно. Я сегодня видел, как на кухне толкли в бульон клубни земляной груши. Оказывается, это секретный рецепт, чтобы бульон был крепче, вы знали?
Старейшина усмехнулся.
– Как легко и быстро ты выдаешь секреты. Только узнал и сразу растрепал.
Торвальд смутился.
– Ну это же не такой важный секрет.
– Для тебя может и нет, а для того, кто это придумал и держал в тайне, очень важно, иначе зачем бы он скрывал?
– Я не подумал, – ответил юноша и запихал в рот второй кусок крольчатины.
– Так вот думай, – поддел его старейшина. – Болтовня никогда до добра не доводит, всякий и любой секрет уважать надо. Молчать и слушать, вот что лучше всего. Особенно для глупых мальчишек и девчонок. – отец Тирис отодвинул тарелку, – ты мне вот лучше, что скажи. Что за потребность тебя обуяла Торвальд? Что ты кинулся ко мне против всех правил и учений.
Юноша стыдливо опустил глаза.
– Я так боялся, что вы меня не вспомните, но вы даже мое имя не забыли.
– На это есть причины. – Усмехнулся в бороду старик. – Ты единственный кто сказал мне спасибо, за это тяжкое бремя. Помнишь?
– Помню, – кивнул юноша. – Но это не бремя, для меня это словно настоящее благо.
– Много ты понимаешь, – хмыкнул старейшина. – Если благо от бремени отличить не можешь.
Торвальд нахмурился.
– Вы не понимаете, там, где я рос, я никому был не нужен, а здесь меня кормят, одевают, учат…
– Так вот какова твоя цена? Чистые портки и ломоть хлеба? – отец Тирис громко усмехнулся. – Хорош служитель, ничего не скажешь, а придет злой дух и скажет, идем Торвальд, я тебе кушанья небесные подам, да портки нежнее шелка и забудь, как звали нашего будущего хранителя.
– Да зачем вы так! – повысил голос юноша и тут же осекся, встретившись с твердым взглядом старца. – Я совсем не про это, я про жизнь мою сложную в детстве!
– Ну ты поплачь еще, – вздохнул отец Тирис. – Пожалей себя бедного несчастного, так ведь поступают слабые люди. Ты ведь ни разу не пожалел свою мать, которая я уверен сама не доедала, иначе ты бы просто не выжил. Ты не пожалел отца с братьями за их тяжелый труд, ты даже не знаешь, что это такое, но ты пожалел себя. Это ли не слабость?
Торвальд запыхтел и опустил голову.
– Твой мир сынок слишком беден и скуден. – Продолжил старейшина. – Твой рот слишком много говорит, а твои чувства бьют фонтаном, тогда как времени подумать у тебя не остается. Видимо твое место в коровнике, а не в великих залах. Ты ничего не понимаешь.
– Но я хочу! – излишне эмоционально среагировал юноша. – Я хочу знать, я хочу научиться, я хочу понять! Мне мало того, чему меня обучил отец Рендол. Я уже сам начал составлять мази и отвары, и моя мазь быстрее лечит сырую язву, чем рецепт отца Рендола. А моя посуда! Вы видели мои чашки? Они не хуже этих, а те, что делает отец Каис… да от его ложек можно оставить занозу на языке. А книги? хотите послушать? Я уже бегло читаю на иллиритском, могу на слух переводить дарийский, а в священном писании времен первой матери я сам разгадал ключ к чтению, отец Рендол сам сказал, что у них на него ушли годы. Я хочу учиться, я хочу знать больше, почему мне этого нельзя? – Торвальд соскочил с табурета. – Почему я убираю и выбрасываю навоз, если я знаю, что это лучшее средство для отопления и согрева, коровьи лепешки нужно просто хорошо просушить и сложить к зиме, а они смеются словно я глупец какой-то.
– Сядь на место, – холодно прозвучал голос старейшины, и юноша мгновенно повиновался.
Отец Тирис мягко поглаживал свою бороду взирал на смущенного юношу.
– А главные заповеди монаха ты так же хорошо знаешь?
– Конечно, – тут же отозвался Торвальд. – Послушание, смирение…– начал повторять он и тут же осекся. – Я понял, я веду себя недостойно, – констатировал он и густо покраснел. – Но как же мне быть? – уже тише произнес юноша. – Как быть если я понимаю то, что они нет? Я ведь люблю наш храм, я на все готов для него, не за портки и хлеб, я правда готов, но ведь и они готовы… я не знаю…
– Ты слишком молод и горяч, – строго произнес старейший. – Ты изучил науки, они дались тебе легко, это благо, но не стоит лететь вперед, упуская не менее важные вещи. Послушание и смирение могут сыграть более важную вещь на твоем пути, чем шлифовка ложек или изготовление мази. Всему свое время.
– Но почему, – Торвальд нахмурился. – Почему если я могу, разве не благо если я смогу приносить больше пользы?
Отец Тирис гневно вздохнул.
– Ты думаешь ты особенный? Или весь совет не сможет разобраться без сопливого юнца? Какая от тебя польза, что ты рвешься к тому, чего толком не понимаешь? Кто мы? В чем наша главная миссия?
– Хранители темной печати, – быстро ответил Торвальд. – Мы стражники того зла, что сокрыто в склепе над вратами. То зло, что удерживается нашими общими силами, оно не должно покинуть храм, иначе оно уничтожит всех крестьян. Так ведь?
– Зло, крестьяне, – отец Тирис немного помолчал. – Все не так просто сын мой. Мир слишком большой и разнообразный. Казалось бы, что может быть проще? Вот тебе день, а вот тебе ночь, все логично и естественно, вот он свет, а вот она тьма, но истинный хранитель понимает, что ночь и темнота – это не постоянное однозначное явление. Ведь достаточно зажечь свечи, и темнота исчезает, уступая место свету. А вот днем налетели тучи и скрыли солнце, и тьма поглотила свет. Понимаешь, о чем я?
Торвальд растерянно покачал головой.
– Ты уже поделил мир на черное и белое. – Продолжил отец Тирис. – В тебе нет мудрости, мальчишка, да и откуда ей взяться в твои то годы. Ты даже свои идеи донести не можешь. Вскочил, разгорячился, посмеялись над ним, великую идею не приняли. Так может это ты донести не смог? О чем ты там мне говорил? Использовать навоз? Идея ведь действительно неплоха, но чем ты тогда землю удобрять будешь?
Торвальд исподлобья посмотрел на отца Тириса, вся его спесь слетела, как и не было.
– Можно приготовить удобрение из квашенной травы. Оно готовится быстрее, чем из навоза и использовать его легче и перепахивать потом землю не надо.
– Вот, – потянул старейшина. – Бывают же светлые мысли в твоей голове. Так ты сделай, и покажи, да так чтобы все увидели и ни у кого сомнений не осталось в уме твоем. И никто тогда не посмеется над тобой. Терпение и усердие, вот чему тебе поучиться стоит. А не болтать и жаловаться!
– Я понял отец Тирис, – Торвальд поерзал на табурете. – Но как про свет и тьму?
– Начинай думать сын мой.
Торвальд нахмурился.
– То есть зло и добро, это так же, как свет и тьма?
Старейшина внимательно посмотрел на юношу.
– Иногда так же, а иногда нет. Никто и никогда не знает все наперед.
– А как же понять? – Торвальд выглядел совсем растерянным.
– Для этого у тебя есть сердце и ум. А чтобы ты мог на них положиться, ты их взрастить должен правильно. Без гордыни, без спешки, не поддаваясь грехам людским.
Старейшина закрыл глаза и замолчал, давая юноше время усвоить его рассуждения. В келье повисла тишина, нарушаемая только треском свечей и шумным дыханием старика. Их уединение прервал монах, зашедший забрать посуду. Он проскользнул бесшумно, не говоря ни слова и так же быстро скрылся за дверью. Торвальд продолжал молчать, и отец Тирис заговорил снова: