Ирина Кореневская – Качели времени. Материк сгоревших лилий (страница 11)

Собственная энергия планеты, генерирующаяся в ее ядре, пыталась пробиться на поверхность, искала выход, чтобы не разорвать Землю изнутри. Нибирийцы помогали ей в этом, оборудовали в местах ее самого наибольшего скопления специальные запасники, где собирали и контейнировали эту мощь должным образом. Но она периодически проявлялась и в других местах, била из-под земли смертоносными белыми гейзерами.

Такие районы тут же оцепляли, чтобы никто не пострадал. Энергия способна сильно обжечь человека, а если он оказывался в эпицентре ее потока, то и вовсе моментально сгорал. Поэтому все места, где она пробивала себе путь на свободу, тут же регистрировали и никого туда не пускали, пока не усмирят непокорную стихию.

В Атлантиде энергия не бунтовала уже несколько десятков лет. Она не очень любила обжитые районы, предпочитая более дикую местность. И почему в тот день ей вдруг приспичило проявиться именно в этом прекрасном, тихом и уединенном местечке? Почему?! На этот вопрос я никогда не найду ответа.

А тогда я и вовсе ни о чем не спрашивал. Мы с Ли прибежали к месту, где готовился выйти на поверхность очередной энергетический сгусток и увидели дерево, корни которого уже погружались в почву. Но самое ужасное заключалось в том, что среди листьев мы заметили испуганного мальчугана лет четырех. Зачем он пришел сегодня сюда, чего ради забрался на это проклятое дерево, которое привлекло бунтующую энергию? Снова только вопросы и ни одного ответа на них!

– Это же маленький Гиппократ, сын врача! – Лилия бросилась к дереву.

– Стой на месте! – велел я, обгоняя ее.

Какая разница, чей он сын и как его зовут. Надо спасти ребенка! И я, ловко прыгая по ветвям, добрался до малыша, который крепко в меня вцепился и полетел обратно, прижимая его к себе. А краем глаза заметил, как на дерево взлетела Ли. Черт!

Я поставил паренька на землю и велел отбежать от края ямы, в которую начало проваливаться дерево. А сам развернулся, готовый поймать любимую.

– Прыгай!

И она бесстрашно разомкнула руки, полетела вниз – Лилия всегда мне доверяла и знала, что я ее поймаю. Я бы ее поймал… Но тут из-под земли взметнулся белый столб пламени, дерево, мигом им охваченное, вспыхнуло и исчезло. Я увидел такие любимые и безмерно удивленные сапфировые глаза. Волосы-паутинки, будто таявшие в нестерпимо ярком белом свете. Руки, протянутые ко мне, словно растворились, погас сапфировый цвет.

Дальнейшее я помнил смутно и словно видел со стороны. Будто душа моя воспарила от этого ужасного места и, застыв, наблюдала за происходящим. Лилии уже не было, не стало в одну секунду. А мое тело, только что бывшее таким сильным, ловким, вдруг одеревенело и стало падать в яму, из которой по-прежнему било белое пламя.

Вот еще немного, и я тоже исчезну, растворюсь. И кто знает, может, окажусь в мире, где мы с Лилией действительно будем вместе, никогда не разлучаясь, как обещали друг другу всего пару часов назад? Но нет! Ребенок, которого я успел спасти, собрал все свои немногочисленные силы, толкнул меня в сторону. А потом потащил подальше от страшной ямы. Тащил, ревел, звал на помощь. И вскоре его услышали.

***

– Пожалуйста, не надо дальше, не надо. – попросила Регина, когда я отложил очередную прочитанную страницу.

Женщина тихо плакала, спрятав лицо у меня на груди. Я крепче обнял ее, прижал к себе, стал укачивать, как маленькую. Зря Саша заставила нас разбирать именно этот архив. Лиса только внешне вся из себя крутая, сильная, уверенная, с вечной нахальной улыбочкой… А подо всей этой броней прячется маленькая уязвимая девочка, которая все близко принимает к сердцу. Даже то, что было семь с половиной тысяч лет назад.

Глава десятая. Бы

Не знаю, сколько мы так просидели. Но лишь когда моя футболка промокла насквозь, а я умудрился укротить фиолетовые локоны, и заплести их в толстую красивую косу, Регина все-таки успокоилась.

– Что ты там сделал? – удивилась она, ощупывая голову.

– Будет у тебя новая прическа. – протянул я ей чашку с кофе и сигареты.

– Спасибо, милый.

Я снял футболку и повесил ее на ручку двери. Может, немного подсохнет, а то скоро, чувствую, моей подружке опять предстоит вытирать слезы. Когда я уже научусь носовые платки с собой носить?

Сев рядом с Региной, я тоже налил себе кофе. Лиса удивилась – она знает, что я больше всего люблю молоко, а на бодрящий напиток обычно даже не смотрю. Но сейчас почему-то захотелось. После таких горьких страниц нужно, чтобы и на языке стало горько. Для полной гармонии, так сказать.

– Почему как только человек окажется на вершине счастья, нужно сразу же скинуть его с этого пика в самый низ? – спросила Регина. – Что за адские качели, усмешка, издевательство…

– Если бы я знал. Если бы я знал, как этого избежать, мы бы сейчас тут с тобой не сидели.

Я мысленно вернулся на несколько лет назад, в то самое прекрасное утро. Первое утро, когда мы проснулись вместе. Я тогда открыл глаза пораньше и долго любовался любимой женщиной, которая за ночь умудрилась заползти в мою пижаму и сейчас спала, распластавшись на мне. И кажется, моя тушка стала для нее самым удобным ложем, несмотря на наличие очень даже комфортного ортопедического матраса под нами.

Как счастливы мы были в то утро! Я едва не растаял, пока смотрел на нее, спящую. И она, я это помню, буквально светилась от переполнявшей ее нежности, от любви. Нам тогда казалось, что у нас впереди множество таких прекрасных пробуждений. Когда мы, как Парис с Лилией, словно остаемся одни на свете и нет никого и ничего, кроме нас.

А уже через пару часов тоже все изменилось и наше счастье пошло трещинами, рассыпалось мелкими осколками. Да, все точно так же. За одним исключением: лиса, слава всему, осталась жива, хотя едва не погибла от той боли, которая разрывала нас обоих. Спасибо Саше за то, что она ее вытащила. А вот свой чертов сильный организм, который не дал мне замертво упасть на месте, я благодарить не стану.

Да, впоследствии, когда первая, самая сильная волна боли улеглась и мы с Региной снова смогли смотреть друг на друга, было много совместных пробуждений. Но уже не таких радостных, светлых и счастливых, как в то, самое первое, утро.

Просыпаясь, я по-прежнему обнаруживал, что любимая спит на мне. Все-таки нас и во сне тянет друг к другу, а прошлое над царством Морфея власти не имеет. Но вступает в свои права, едва мы открываем глаза. Иногда проявляет милосердие и чуть запаздывает, однако никогда не оставляет нас в покое.

Теперь, просыпаясь, Регина снова дарит мне улыбку. Но та быстро тает, как таял я от умиления, рассматривая ее спящую. В глазах любимой женщины снова появляется уже ставшая привычной нотка грусти, а я начинаю ненавидеть себя еще больше, чем обычно. Что угодно бы отдал, лишь бы ей не пришлось снова и снова вспоминать ту боль, да вообще чтобы ей не пришлось это переживать.

Когда мы стали близки, совместные пробуждения тоже слегка трансформировались. Наверное, лиса права: в постели у нас действительно все хорошо, поэтому и просыпаться не горько. Если, конечно, она не выгоняет меня сразу посреди ночи после того, как все закончится. Тогда утром Регина не такая печальная, часто даже ласковая, нежная. Каждый раз она буквально душит меня поцелуями, стараясь надышаться мной, как и я ею. Потому что знаю: очень скоро она в очередной раз пошлет меня к черту и наша идиллия рассыпется осколками точно так же, как тогда рассыпалось наше счастье.

– Ждать, надеяться, мечтать. – произнесла женщина. – Задыхаться от счастья, представляя, каким чудесным будет общее будущее. И потерять все в один момент. Это так больно…

– Прости. – не знаю, в который раз я произнес это слово.

Регина, не поворачиваясь, нашла мою руку, погладила ее.

– Я знаю, тебе тоже больно. Понимаю. Но нет у меня сил, чтобы эту боль излечить.

– Я заслужил. Ты – нет. И Парис не заслужил.

– Катастрофическое стечение обстоятельств. Какие же мы, бабы, порой дуры. – Регина словно почувствовала мое недоумение во взгляде, повернулась и грустно улыбнулась. – Вот кто ее просил бросаться следом?

– Можно подумать, ты бы не бросилась. – покачал я головой.

– Да, в семнадцать лет – наверное. – согласилась она. – Теперь нет. Не потому, что слишком дорожу своей жизнью. А потому что знаю: ты справишься лучше и не надо отвлекать – тогда тем более справишься.

– Да неужели? – отобрал я у нее сигарету.

– Опять начинается! Я понимаю, о чем ты. Надо было не бросаться грудью на защиту твоего семейного счастья, дать тебе все сделать самому. Я же говорю – дура.

– Я с тобой, как всегда, согласен. И да, твоя красивая грудь не для того предназначена, чтобы лезть на амбразуру.

– Оникс! Нашел момент, блин.

– Успокойся, озабоченная, я не о том. Но оценить твою красоту можно в любой момент.

– Не в любой. – женщина задумалась, глянула на меня. – Так что получается, я сама виновата?

– Нет конечно. Мне надо было просто поменьше тебя слушать.

Конечно, Регина не виновата. Ее реакция на то, что я хотел уйти из семьи, вполне понятная, естественная. Она не хотела никому горя, а еще не хотела становиться причиной этого самого горя. А я не нашел слов, чтобы объяснить, что она – не причина. Причина в том, что наш с Силией брак, несмотря на двоих детей, несмотря на прожитые вместе годы, несмотря ни на что, был обречен.