Ирина Комарова – Легкой жизни мне не обещали (страница 41)

Я улыбнулась ей и слегка поклонилась. Она, с небольшой задержкой, ответила кивком. Я еще раз растянула замерзшие губы в любезной улыбке и показала сначала на себя, потом на нее, произнесла беззвучно, но четко артикулируя: «Поговорим?». Она снова на секунду замерла, потом неуверенно пожала плечами. Я вытащила из кармана удостоверение, показала ей и, не дожидаясь реакции, вбежала в подъезд.

Не знаю, что эта женщина подумала, но дверь она открыла, прежде чем я успела позвонить. А я решила, что ничего плохого не будет, если представиться сразу, так сказать, с порога. Еще раз показав хозяйке теперь уже раскрытое удостоверение, и вежливо поздоровавшись, я коротко обозначила круг интересующих меня вопросов.

– Насчет Максимки, значит, – поджала губы она. – Приходил уже один, спрашивал. Не от вас, от милиции.

– Да, я знаю. Но может, у вас найдется время и со мной побеседовать? Дело в том, что я бы хотела побольше узнать о самом Соколове. Вы, наверное, хорошо его знаете?

– На моих глазах вырос, – подтвердила она. – Мальчонкой-то он неплохой был. А как подрос, так хоть оторви и выбрось. Да вы проходите, пойдем на кухню. Может, чаю выпьете?

Естественно, я не отказалась. Лидия Семеновна, одинокая пенсионерка, живущая в этой квартире с момента заселения дома, оказалась для меня бесценным сокровищем, тем самым кладезем информации, о котором я тосковала, разглядывая безлюдный двор.

Лидия Семеновна поставила на стол две больших чашки, придвинула ко мне вазочку с вареньем. Села напротив и начала неторопливый рассказ. Я раскрыла блокнот – не то, чтобы конспектировала, записывала основное.

– Значит, про Соколовых тебе интересно. Они в этот дом позже меня въехали, лет через пять, по обмену. Антонина с Генкой и Максим – ему тогда лет шесть было. Антонина на авиационном заводе работала, инженером в каком-то бюро, а Генка по строительству. Шалапут, конечно, был, но зарабатывал хорошо. И от калыма никогда не отказывался – как лето начинается, так он, считай, ни одного вечера, ни одного выходного дома не сидит. Все по людям, то ремонт кому, то плитку положить, то дачку поставить. Антонина тоже, конечно, хорошо получала, на авиационном тогда платили, но все равно, против Генкиной, ее зарплату и не видно было. Он семью обеспечивал. Но шалапут. И выпить не дурак. Сама-то Антонина не такая, она женщина серьезная была. Неплохая, хотя и не душевная. Так, всегда мимо лавочки пройдет, поздоровается, вежливая, ничего не скажешь. Но поверишь, двадцать лет в доме прожила, а ни разу не присела посидеть с нами, поговорить. И не сказать, что брезгует – окликнешь ее, спросишь о чем, всегда ответит, если что помочь нужно, тоже не отказывается. Но чтобы по душам с ней поговорить – этого нет, не было. Очень скрытная она была, Антонина. Генка не то, Генка вечером идет, сам остановится, и пошутит, и посмеется. И ведь, скажу я тебе, такие вроде разные люди, а хорошо жили, ладно. Никогда промеж них никаких скандалов, никакой ругани. И Максимка ухоженный был, воспитанный. Я ведь тебе как скажу: если дома между родителями разлад, то по ребенку это всегда видно. А Максим хорошим мальчишкой был. Только им всю жизнь порушила эта перестройка. Как начались новые времена, Генка упал сильно.

– Разбился?

– Да не так упал. Он в сознании своем упал. Стройки тогда все остановились, работы не было. Ни заработать, ни подработать – а семью-то кормить надо? И Антонине зарплату задерживать стали. А жить и каждую копеечку считать, к этому привычка нужна. От хорошей жизни, да в бедность, это не каждый перенесет. Вот и у них начались свары, скандалы. Генка пить стал, Максимка с какой-то шпаной связался. Ты молодая, не помнишь, а в то время много семей вот так, порушилось.

Я сочувственно покивала. Те, совсем недалекие времена, я действительно не слишком хорошо помню, но подобных историй слышала достаточно.

– В общем, разошлись они. Мы думали – все, пропадет Генка, сопьется. А нет, по-другому вышло. Новые русские появились, строиться начали, у него работа пошла. Генка-то ведь, хоть и шалапут, а руки у него золотые были! А раз работа, значит, и денежка опять завелась. Он сюда, к Максиму, уже не пешком приходил, а на автомобиле. Сначала на одном, потом на другом. За два года три машины сменил, разбогател, одним словом. А потом, он нам сам рассказывал, сделали они с приятелем свою фирму, по ремонтам, людей наняли, хозяевами стали. Приятель, тот больше по деньгам, да по бумагам, а Генка, он за работой присматривал, чтобы качество было. Хвалился, что очередь к ним стоит, что деньги гребут… А потом снова пить начал. Ну и не выдержал. Не то сердце у него отказало, не то печень, я уж точно тебе не скажу. А только помер он. И знаешь, Антонина после развода слышать о нем не хотела, а как Генка помер, и она в полгода сгорела. Рак у нее какой-то открылся. А мы с бабами так думаем, что любила она его, шалапута. Вот и не пережила.

– Грустная история.

– Да уж чего веселого.

– Значит, Максим один остался? Или, может у него другие родственники есть? Вы не знаете?

– Нет, не знаю. Да Максимка-то к этому времени такой стал – ему никакие родственники не нужны, у него дружки есть. Отсидеть успел к этому времени. А я и тогда Антонине сказала, и тебе сейчас повторю, это она сама мальчишку испортила!

– В каком смысле?

– А в самом прямом. Как они с Генкой развелись, так и начали Максима тянуть в разные стороны. А как проще всего его к себе переманить? Подарками, да лаской. Вот они и старались на перегонки. Мать игрушку, отец – две. Отец велосипед, мать – магнитофон. И жил он на два дома, и везде его не то, что поругать, слово лишнее поперек сказать боялись. А его не ругать, его ремнем стегать каждый день надо было, может, тогда и не пошел бы по плохой дорожке. А уж как один остался, ясно, ему деньги в голову ударили.

– Деньги?

– Наследство. Не Антонины, у нее что, пальтишка приличного не было. А от Генки наследство осталось – деньгами, не знаю уж сколько, и квартирой, однокомнатной. Я ему говорила – положи деньги в банк, под проценты, а в квартиру квартирантов пусти. По-соседски советовала, ведь не совсем чужой он мне, можно сказать, на глазах вырос. Вот и полезла, старая дура, учить его. Только куда там! Посмеялся надо мной, да послал подальше. Машину купил, а квартиру так оставил – девок водить.

– А какая машина? Какой марки? Наша или импортная?

– В этом я не разбираюсь. Красивая такая, серебристая, с фарами.

– Большая?

– Не очень. Там спереди сиденья, сзади сиденья и задок такой, круглый.

– Понятно, – и нечего задавать пожилому человеку дурацкие вопросы. Марку машины можно и через ГАИ установить. – А квартира где находится?

– Ну, этого я вовсе не знаю, не спрашивала. Мы вообще разговаривать перестали. Я ведь ему тогда, в сердцах, сказала, что не кончит он добром, непутевый. Либо сам сядет, либо пришибет его кто по пьянке, но беды не миновать. Он и обиделся. Не то что дела свои обсуждать, здороваться перестал. Мимо проходит – морду воротит. А мне что? Плюнула, да забыла. Он мне не родной племянник, чтобы я за него переживала. И встревать больше не стала – пусть живет, как хочет. А только, как в воду, скажи, глядела, вот она беда, на пороге!

Лидия Семеновна вынула из своей чашки ложечку, сделала глоток остывшего чая.

– А что… вы что-то знаете? – осторожно задала я вопрос. – О том, что случилось?

– Откуда? – она удивилась. – Что я могу знать?

– Но вы же только что сказали – «беда на пороге».

– А как же не беда? Максимка, скоро неделю, как дома не показывается, а теперь милиция про него выспрашивает. И вы вот, тоже. Я еще из ума не выжила, я все понимаю. Ищут его, так ведь?

Я промычала что-то неопределенное, но Лидия Семеновна не нуждалась в моем подтверждении.

– А раз ищут, значит натворил что-то такое, – она развела руками и подняла глаза к небу. – За пьянку, да хулиганку, так искать не будут. Может, убил кого?

– А вы считаете, что он мог и на убийство пойти?

– Я милая, ничего не считаю, – выцветшие голубые глаза смотрели на меня строго. – А только от таких, как Максим, всего можно ждать. Он ведь, как сам себе хозяином остался… – резкий звонок в дверь прервал ее. – Кто это там? Вроде я не жду никого.

Лидия Семеновна пошла открывать, а я осталась за столом. Потом, сообразила, что и мне не худо узнать, кто этот нежданный гость. Я поднялась с места и осторожно выглянула в коридор. Поздно. Только и смогла, что полюбоваться на хозяйку, запирающую дверь. Я метнулась назад, к окну, может, успею увидеть, кто приходил?

Немолодая женщина вышла из подъезда, сделала несколько шагов и остановилась. Обернулась и посмотрела вверх – судя по направлению взгляда, ее интересовали окна квартиры Соколова. А ведь я ее где-то видела, и совсем недавно!

– Это из соседнего дома, – Лидия Семеновна вернулась на кухню. – сына своего ищет. Хотела у Максима поспрашивать – приятели они.

– А он что, тоже пропал?

– Пятый день уже дома нет. А ведь всего месяц, как из тюрьмы. Ну не дети выросли, а бандиты, прости, Господи! Они, может, сейчас вдвоем где-то пьют-гуляют, а мать все глаза выплакала. И ведь хорошая женщина, не гордая. Продавщицей работает…

Продавщицей! Ну, конечно же, вот где я ее видела! Это продавщица из магазина приколов. То-то она показалась мне сильно расстроенной. Теперь понятно, почему.