Ирина Иванова – Истории одного книжного. Сборник рассказов (страница 9)
По лестнице поднимается молодой мужчина в одежде, похожей на старинную, и с большим деревянным крестом на груди.
«Ни дать, ни взять святой инквизитор», – проносится в моей голове.
– Добрый день всем, – он здоровается с присутствующими мужчинами рукопожатием, – знакомьтесь с нашим новым питомцем, – из-за Гены осторожно выглядывает карликовый поросенок, – это минипиг, думаю назвать его Пеп…
– Ни слова больше, – Ира буквально вскакивает с места, выхватывает у Коли лист с его текстом и поджигает невесть откуда взявшейся в её руках зажигалкой, мы все не успеваем моргнуть.
– Ну вот, только дошли до самого интересного, – сокрушается Коля, – а там дальше такое было… – он хитро улыбается и слегка прищуривает глаза.
– Да уж, мы не сомневаемся, – произносит Ира, – но кто-то должен спасти свинку. Что не так с этой зажигалкой? – Ира снова и снова тщетно пытается поджечь лист. – И с этой бумагой?
– Рукописи не горят, – вспоминаю я цитату из великого классика.
– Не лучший момент упоминать всуе такое. Так, – чеканит Ира, – сдали все сюда свои листочки. Никто больше ничего не читает. – Она спешно собирает у всех листы. – Есть шанс, что это так работает. Ага, и ручки сюда же… и всю эту пачку бумаги на конфетти пустим.
«Ну уж нет, – думаю я, – увидеть дерево, увидеть сливы, отбросить свой страх высоты, проявить способности, что там дальше? – вспоминается с трудом, – сложить „сливы“ вчетверо, спрятать в сумочку, и прочитать дома наедине… Главное, не перепутать стороны. И не призвать Тараса со словарем венгерского, хоть он и подходит под нужное амплуа».
Краем глаза, я замечаю, что мой сосед Дима так и не приступил к написанию текста, оставив лист чистым. «Пригодится, – урываю я чистый листок с собой, – перепишу весь мир».
Ведь сначала было Слово.
И Слово было – всё.
***
P.S. Через несколько лет, я даю автограф-сессию на презентации подарочного издания перевода моего романа на венгерский в старинном книжном в центре Будапешта. На экране моего мобильного заставка – фото с мужем, двумя детьми, собакой… и, хочется добавить – майонезом.
«Ну почти», – слышу я в голове голос Иры.
«Ну почти», – думаю я, любуясь белоснежными кудрями двух ангелочков.
Дочь смотрителя маяка
Ольга Савчук
рис. Юлия Морозова
– Надо же, опять книги промокли.
Голос у Насти был расстроенным. Ну и что, что книги не новые, лежат в чемодане, всё равно обидно, что они снова отсырели. А главное – с чего им сыреть? Ни дождей, ни потопов не было, да и в чемодан влага с пола не поднялась бы. Она уже была готова поверить в то, что в кафе завелся вредитель, который специально поливает книги в чемодане водой. Зачем? Непонятно. Но у нас тут коллекционируют странненьких, может, это странность такая. Имеет право, в конце концов.
– И часто они у вас промокают?
Вопрос ей задал единственный посетитель на сегодня, одна из самых ранних пташек в кафе. Иван Фёдорович, преподаватель истории в местном лицее, неформально прозванный Хранителем истории Новороссийска. Правда, весьма альтернативной истории – он собирал басни и байки, коими полнится город, включая нелепые страшилки про дельфинов-матерщинников. Вполне невинная странность, по сравнению с причудами Аркадия, любителя зайти на огонек в килте и с трубкой в зубах и зычным голосом заявить: «Изыдите, демоны!» – или занудством Татьяны, исправляющей всем и каждому ударения в словах и постоянно сыплющей советами, как улучшить культурную жизнь кафе «Набоков». Иван же Фёдорович по большей части молчал, а если и решал поделиться историей, то всегда выбирал что-то уместное случаю, его и странным было бы трудно назвать, если бы не привычка одеваться по моде тридцатых годов прошлого века – но что возьмешь с пожилого человека, если ему так нравится?
– За месяц уже второй раз. – Настя вздохнула. – Вообще эта весна вышла неудачной. То книги промокнут, то пластинку заест на одной песне. То запах тины откуда-то шёл, три дня не могли избавиться.
Иван Фёдорович прикусил заушник очков.
– Запах тины, говорите? А потом он выветрился сам по себе?
– Да, просто исчез. Мы так и не поняли, что это было.
– А на какой песне… – голос историка дрожал – На какой же песне заело пластинку?
– Ой, а я не знаю даже. Никогда раньше не слышала такую. Было там что-то про маяк, про любовь…
– «Дочь смотрителя маяка?»
– Кажется, да, были там такие слова!
Глаза Ивана Фёдоровича торжествующе блеснули.
– Я знал! Я знал, что когда-нибудь обязательно встречу её!
– Кого – её?
– Ну как же. Дочь смотрителя маяка, Амалию, она жила в городе в прошлом веке… Ох, простите. Мне пора на занятия. Я обязательно расскажу вам эту легенду завтра.
Иван Фёдорович заглядывал в кафе каждое утро до занятий второй смены и постепенно поведал Насте всю историю Амалии. Она жила с отцом на старом Суджукском маяке. Не том, который бережёт суда сейчас, а старинном, ещё при царе Горохе поставленном. До войны служил там вдовый смотритель, и была у него юная дочь, помощница во всех делах, своей необычной судьбой она пробралась на страницы неофициальной биографии города. Сначала жизнь её была похожа на жизнь любой другой девушки: хлопотала по дому, учила уроки, бегала на море в любую свободную минуту, мечтала о будущем.
Её восемнадцатое лето выдалось особенно жарким и сухим. Уж на что Амалия была южной душой: любила и палящее солнце, и чистое небо без облаков, и даже безветренную скуку – а всё же и ей порой приходилось тяжко и хотелось дождя, да даже и снега, и шторма, лишь бы хоть немного облегчил зной. Днём было тяжело заставить себя покинуть стены маяка, и до танцплощадки ехать на автобусе не всегда хватало терпения. Но отец хмурил брови двумя седыми барашками: нечего – всю молодость под крышей просидишь. Бери подружек да поезжай, повеселись. Дочка казалась ему уж слишком начитанной да задумчивой. Было в кого: мать её была школьной учительницей и по совместительству библиотекарем, да и сам Семён Аркадьевич любил вечером открыть томик потолще и отдаться воображению автора.
Амалия и Света – единственная её школьная подруга – обмахиваясь сломанными ветками сирени вместо вееров, сели в автобус и доехали до танцплощадки. Пластинки в тот вечер ставили сплошь старые да заезженные: видать, всех утомила жара, и было не до новой музыки. Пары танцевали, но без огонька. И самих подруг много раз приглашали, но ни один кавалер их в тот вечер не впечатлил, да и комары заедали. Напоследок, когда пластинки отыграли, гвоздем вечера вышел на помост местный оркестрик.
– Смотри, у них новый трубач, – шепнула Света. Амалия присмотрелась – и правда, этого парня они раньше не видели. Совсем юный, вряд ли сильно старше них, он был по-смешному серьёзен и так забавно краснел, что Амалия нет-нет да и поглядывала на него, и всякий раз не могла сдержать улыбку. Очень он выделялся в их привычном оркестре.
Ребята, с которыми девочки танцевали последний танец, вызвались их проводить, но Амалия, гордо беря Свету под руку сказала: «А мы и сами не из робких – без вас доберемся».
– Ты чего? – зашипела Светка. – Хорошие ребята.
– Не нравятся они мне, – пожала плечами Амалия. – Не доверяю им.
Светка хмыкнула.
– Они ж тебе ничего даже и не сделали. Тебе вечно никто не нравится!
– А необязательно делать, чтобы было видно, хороший человек или нет.
– А что ж ты тогда танцевала с ними?
– Из вежливости.
– Тоже мне.
Остаток пути до остановки девушки проделали молча. Светка дулась: она-то была не прочь пройтись с симпатичными ребятами, поболтать, может быть, договориться на завтра в кино или в парк, ведь впереди целые выходные. Хорошо всех отшивать, когда ты не от мира сего, и весь твой мир – книги да чайки. Больше Света её на танцы не звала. Сначала Амалия удивилась, подумала, подруга подуется немного да изменит настрой, но не тут-то было. Прошла неделя, другая… И на третью неделю Амалия поехала одна. «Зачем я еду? – спрашивала она себя. – Всё равно я там всем чужая и никого никогда не встречу, как другие. И пойду домой одна, и снова буду на маяке одна, и танцевать я толком не умею». Она покраснела. «Да просто хочу снова глянуть на того трубача, – призналась она себе. – Интересно, он всё ещё так же смешно краснеет?»
Да, и в эту субботу он так же смешно краснел, но теперь еще и улыбался, а во время одного из танцев встретился с Амалией взглядом и подмигнул ей. Она отвернулась, вся пунцовая, дыхание сразу сбилось. Вот ещё придумал! Выбрала себе новое место, поукромнее, под деревом, но не могла удержаться – украдкой бросала взгляды на оркестр. И ни с кем не танцевала. Не дожидаясь, когда доиграют последнюю песню, она повернулась и ушла на свой автобус.
А через неделю он подкараулил её до начала танцев.
– Что же вы не остались нам похлопать?
И лукаво улыбнулся, но уже через секунду покраснел. Амалия прыснула, он засмеялся в ответ – так и началась их дружба. Она приезжала слушать его выступления, а после обязательно вставала и хлопала, а он в любом зале находил её взглядом и улыбался особенной, только Амалии принадлежавшей улыбкой, которую берег неделю, вкладывая в неё все несыгранные ноты и несказанные слова. После концертов он провожал Амалию, и они разговаривали обо всём сразу и в то же время как будто бы ни о чём особенном. О море, о музыке, о том, какая погода лучше – дождь или ветер, о лете, жаре и планах на будущий год. Иногда он довозил Амалию до маяка на велосипеде, и её мягкие волосы щекотали ему шею, а ей самой казалось, что она словно спряталась в раковине от бурного течения городской жизни.