Ирина Григорьева – Пропащая (страница 8)

Не её жалеть надо – себя.

Меня по-прежнему часто посещает безразличие, как будто в душу добавили анестетик. Я даже не могу заплакать, когда психологи пытаются узнать о моём прошлом.

Я аккуратно веду официальный дневник, но я не знаю, что туда писать. Несколько предложений – и всё. В основном о том, как прошёл день: «Были на огороде… Пололи грядки… Заели комары…». А ещё: «Я была на беседе с Олесей, и мы разговаривали о моём детстве, и после я об этом думала…». Или вот ещё: «С девчонками всё складывается хорошо. Все приветливые, и я нашла с ними общий язык. Хорошо, что у нас здесь режим. Я привыкаю быть ответственной…».

Я бы, конечно, могла написать что-нибудь ещё, но мне неохота.

Я как-то видела украдкой, как читают наши дневники. Психолог собрала их утром, присела тут же в коридоре, открыла каждый, расписалась и положила на место.

Дорогой дневник, зато здесь я могу писать всё, даже если это на первый взгляд и не важно.

Реабилитационный центр, или, лучше будет сказать, реабилитация – изматывает. Все от меня чего хотят…

Даже Роман Е., – к которому я напросилась на беседу после Дининых слов скорей из принципа, чем от большого желания – сразу полез в мои чувства. Хотя, признаться честно, отвечать на вопросы ему мне нравится больше, чем всем остальным. Он хотя бы не напоминает мне каждые пять минут, что я – зависимая! Наверное, растрогавшись от такой деликатности, я сказала ему несколько больше, чем планировала изначально.

Может быть, ему не безразлична моя жизнь?

Как думаешь, дневник?

Можно я доверю тебе тайну?

На меня смотрит один парень – Глеб. Я писала о нём раньше. Он был первый из парней, кто заговорил со мной. Он интересный. Смешной, но интересный. У него всегда грустные глаза, даже если он улыбается. Он лезет ко мне с разговорами, но смотрит.

Иногда на группах я ловлю на себе его полный какого-то скрытого смысла взгляд, и мне хочется спросить: «Что ты хочешь?». Но я сдерживаюсь и отвожу глаза.

В моей памяти ещё живы картины из прошлого, когда…

Хотя нет, дневник, я ещё не готова. И не знаю, буду ли готова вернуться туда в воспоминаниях…

Народ за дверями расшумелся, буду заканчивать.

Пока.

До встречи.

* * *

Я ругал себя.

Я ругал себя за то, что вдруг стал слабым. Я старался выкинуть её из головы, но что бы я ни делал – мои мысли возвращались к Анне. Я списывал это на вдруг неожиданно возобновившийся интерес к работе. И снова взялся за книги.

Что я там искал?

Да, в общем-то – всё, что могло бы пролить свет на мои личные переживания.

Но тогда я ещё не осознавал этого. И упорно подгонял Анну под все существующие примеры и определения.

Наши встречи стали регулярными. Она открывалась мне всё больше. Я узнавал её потаённые мечты, детские страхи и переживания нынешней реальности.

Но мне было мало. Я хотел растормошить её, сделать живой – и быть первым, кто это увидит.

Но пока…

Быть не в ладах с окружающим миром – сложно. А так как моя действительность крутилась вокруг реабилитационного центра для наркозависимых, то я изо всех сил старался оставаться врачом, следящим за порядком.

Но нами самими руководят скрытые мотивы. Они так хорошо скрыты где-то в пластах подсознания, что мы с лёгкостью выдаём их за истинные намерения.

Вот мой отец – в своём стремлении сделать из меня хирурга – мог руководствоваться не только переживанием за мою голову. Он хотел быть моим наставником. А, значит, априори – лучше меня. Но так как в психиатрии он не «шарил», то и относился к ней с настороженностью.

Какие мотивы руководили мной?

Жалел ли я Анну? Или хотел ей помочь?

Ведь, как известно, если ты хочешь помочь, то помогаешь, если не хочешь – жалеешь.

Моя пациентка стала той самой лакмусовой бумажкой, которая отлично пропечатывала мой внутренний мир, но это было уже слишком! Поэтому я продолжал искать изъяны в ней.

Анна не была молчаливой во время бесед. Она говорила, и говорила достаточно много. Но каждый раз я ловил себя на мысли, что есть что-то ещё, что-то такое, о чём она ещё не готова говорить.

– Очень часто ты замечаешь, что боишься, и сама не знаешь чего? – накануне днём беседа не клеилась, и я снова надавил на эту тему.

– Да, в такие моменты мне кажется, что я схожу с ума, – она снова подобрала именно это определение. – Нет видимых причин, а мне кажется, что вот-вот что-то произойдёт. Этот страх пугает меня, но в то же время… – она замолчала, не решаясь сказать, и тишина повисла в воздухе

Я не выдержал первым.

– Но, что?

Она посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Но в тоже время это состояние притягивает. В такие моменты мне кажется, что я знаю намного больше, – она отвела взгляд и спросила. – Вы ведь думаете, что это не нормально?

– Нет. Я так не думаю. В нашей психике много непонятного, и нельзя делить всё на плохое или хорошее, нормальное и ненормальное. В приступе страха внутренние силы человека действительно мобилизуются. Но, скорей всего, это такая психологическая защита.

– От чего? – тут же отозвалась она. – От чего я должна защищаться таким способом?

– Я ещё не знаю, но вместе мы докопаемся до истины, и… – не успев договорить последней фразы, я вдруг увидел, что её глаза поменялись.

В них больше не было наивности и испуга. Она смотрела на меня пристально, даже немного прищурившись, как будто изучала.

Мне стало неуютно от того, что мы вдруг поменялись местам. Чтобы хоть как-то снять напряжение, я подкатился в кресле к столу, в этот момент она снова опустила голову и тихо произнесла:

– Я бы не задавала этих вопросов, если бы не понимала, что гибну.

– Ты хотя бы это понимаешь, – я больше не старался быть учёным мужем. – Ты говори, но не выноси сама себе вердикт – это мешает. Попробуй погрузиться в свой страх. Не беги от него! Не пытайся его объяснять. Просто стань им. Ты справишься – я в этом уверен!

– Я думаю о том, что боюсь любви. Она слишком нереальна для меня. Чтобы тебя любили – надо быть кем-то. В общем, это надо заслужить, ну… Вы понимаете… Просто так ведь не любят, что бы там не писали в умных книжках – такого не бывает. Для любви должна быть причина. У меня такой нет. Я думаю, что боюсь любить и быть любимой. Так странно… Разве может быть рядом человек, который поймёт тебя? Нет… Поэтому лучше нести чушь, а ещё лучше – давать этому человеку то, что он хочет, чего ждёт, и не задавать лишних вопросов.

– Что ты подразумеваешь под лишними вопросами?

– Любит ли он?

– А что будет, если он скажет, что нет?

– Больно.

– А если – да?

– Всё равно больно, потому что это – неправда.

Вот мы и докопались!

Она не считала себя достойной любви. И любой намёк со стороны противоположного пола воспринимает только как похоть. По-человечески мне было жаль её. Трудно жить с такими мыслями и оставаться довольной.

От встречи к встрече я видел, как она хорошела. Она стала довольно искусно подкрашивать глаза, одевалась скромно, но это ещё больше подчёркивало её сексуальность. Она, бесспорно, могла вызывать интерес у мужчин, но, видимо, портила любые такие отношения на корню.

Я решил спросить её об отце:

– Ты мало рассказываешь об отце. Какие у вас были отношения?

Она заулыбалась, но глаза всё ещё оставались печальными.

– Не знаю даже. Все говорили, что он очень любил меня, но он лично никогда не делал мне подобного признания. Он заботился обо мне, многое прощал. Но чаще был грубым. Да и я сама впервые призналась ему в любви только у гроба. До этого смелости не хватало или желания. Чёрт его знает…

– Тебе больно говорить о нём? Ты бы хотела получать от него больше любви?

– Я получала то, что заслуживала. Так говорила мама.

– И ты ей верила, – закончил я за неё.