Ирина Градова – Медицинский триллер-2. Компиляция. Книги 1-26 (страница 52)

— Ты меня пугаешь, — пробормотала она, садясь. — Что произошло?

Сделав глубокий вдох, который должен был на мгновение отсрочить неизбежность того, что должно случиться, он сказал:

— Скольких человек ты убила, Алсу? Я имею в виду, за все время работы в больнице?

Ее глаза расширились, а радужку заполонил черный зрачок, в одну секунду разросшийся до невероятных размеров.

— Ч-что? — внезапно севшим голосом прошептала девушка.

— Я проверил все отделения за последний год. В трех из них умерли несколько пациентов. Не всем были показаны операции, но угадай, в чем подвох? Их консультировал один и тот же кардиолог. Ты, Алсу.

— Ты… ты мелешь какую-то чушь несусветную!

Пальцы Алсу теребили ремешки дамской сумочки, которую она держала на коленях. Ее лицо застыло, только глаза, перебегающие с одного предмета на другой, жили собственной жизнью.

— Я никого не убивала! Откуда у тебя эти… эти сведения?

— От патологоанатома.

— А-а, дружок твой, Гурнов… Но это ничего не доказывает! Ну умерли люди — очень жаль. Они были старыми, несчастными, их даже некому было оплакать! Они хотели умереть, чтобы никому не доставлять хлопот!

— Алсу, откуда ты знаешь, что они были старыми и несчастными? Я ничего не говорил тебе о том, кто эти люди.

— Я… я просто предположила…

— Не виляй, Алсу! Следователь Суркова занимается этими смертями и рано или поздно докопается до истины. Когда я предоставлял ей отчеты патологов, я понятия не имел, что ты причастна, но не мог позволить, чтобы Муратов «замотал» дело, ведь ему невыгодно, чтобы правда всплыла!

— И ты провел собственное расследование, Шерлок?

В ее голосе не было издевки, только горечь и сожаление.

— Ты особенно не пряталась, Алсу!

— А должна была? — с вызовом спросила она. — Я не сделала ничего плохого, просто помогла людям уйти легко и безболезненно, без чувства вины и обиды на весь мир! Я позволила им сохранить чувство собственного достоинства! У каждого имелись сопутствующие заболевания, причинявшие страдания, им перевалило за шестьдесят пять, и их никто не посещал. Ни родственников, беспокоящихся об их здоровье, ни близких друзей, ни денег, чтобы обеспечить себе полноценный уход. Они зависели от милости медсестер, не все из которых хорошо выполняют свои обязанности, и не у всех хватает души на то, чтобы лишний раз подойти к койке! Ну даже если они вышли бы из больницы, что ждало их впереди? Пустой дом, ежедневные проблемы, мысли о том, кого попросить что-то для них сделать? А родственники… Если они и были, то не горели желанием взять на себя заботу об этих людях, бросив их на произвол судьбы!

— У тебя же полно денег, Алсу, зачем тебе это понадобилось?

— Ты думаешь, я делала это за деньги?!

— Тогда почему?

— Я же объяснила — пациенты нуждались в помощи. В реальной помощи, а не в том, чтобы кто-то сказал «все будет хорошо!». Потому что не будет. Им каждый день пришлось бы бороться с собственной немощью и оправдываться за нее перед окружающими…

— Ты удивишься, но люди любят помогать. Так они успокаивают совесть, замаливают грехи перед теми, перед кем не могут извиниться. И те, кого ты убила, нашли бы таких людей.

— Я не убивала! — возмутилась Алсу. — Я облегчала уход! Они мирно засыпали, не чувствуя бо…

— Это не доказано! — перебил Мономах. — Никто не знает, что ощущают люди, к которым применяется эвтаназия. Невозможно рассчитать дозу медикаментов так, чтобы гарантировать, что пациент не очнется, что у него не наступит агония, судороги, а ведь они могут длиться часами!

— Я находилась с ними от начала и до конца, в прямом смысле держала за руку — я делала то, чего никто другой для них бы не сделал! Я была…

— Ты была их ангелом. Ангелом Смерти. Тебе надо объяснять, что это значит?

— Я не ненормальная! Многие сочувствовали этим людям, хотели бы облегчить им существование, но ни у кого не хватило решимости. Ни у кого, кроме меня!

— Они не просили тебя, Алсу. Они хотели жить!

— Нет, не хотели! Тебя не удивило, что за год ушли всего несколько человек?

— В смысле?

— Те, кому я помогла, прямо или косвенно, умоляли об этом. Они говорили, что их жизнь не имеет смысла, что они доставляют всем лишь хлопоты, что лучше бы им умереть! Я прислушалась к ним.

— Как давно это началось?

— Что началось?

— Алсу, ты работаешь в больнице семь лет. Сколько из них ты «помогаешь» больным подобным образом?

— Давно.

Мономах похолодел.

— Я хорошо помню первого, кто попросил о помощи, — продолжала Алсу глухим голосом, словно забыв о присутствии собеседника. На ее лице появилось умиротворенное выражение человека, погруженного в приятные воспоминания. — Его звали Осипом Ильичом. Врач, хирург… Он все сознавал, понимаешь? У него был тяжелый порок сердца. Помогла бы пересадка, но по возрасту и сопутствующим заболеваниям он не подходил в кандидаты на трансплантацию. Каждый день его мозг заставлял легкие дышать, но они уже не справлялись. Он не мог сидеть, не мог сам себя обслуживать — он ничего не мог сам, даже налить себе воды без того, чтобы не мучиться одышкой.

— И он тебя попросил?

— Да.

— В буквальном смысле?

— Он так смотрел на меня… Я сказала, что это незаконно, но он и так знал. Тогда я предложила ему обратиться к родственникам или друзьям, и он ответил, что у него нет родных, а друзей о подобных вещах он просить никогда не решится. Он пообещал, что об этом не узнают, так как никто не станет ничего выяснять. А еще он объяснил мне, как проделать все так, чтобы не возникло вопросов. На самом деле я действовала не вполне самостоятельно. В тот раз…

— Он сам сделал первую инъекцию?

— Да. Когда Осип Ильич заснул, я испугалась. Я решила, что не стану делать вторую инъекцию, а просто уйду. Он проснется — и ничего не произошло…

— Почему ты передумала?

— Представила, какое разочарование он испытает, поняв, что все еще жив. Он был счастлив, что уходит так, как выбрал сам!

— Алсу, я не знаю, что говорили тебе другие пациенты, но точно уверен, что Суворова о смерти не просила.

Девушка опустила глаза.

— Не прямо…

— Суворова была активной женщиной, и ее болезнь не носила необратимого характера! Рано или поздно для нее нашелся бы протез, я бы его поставил, и она продолжила бы бегать в свою церковь и заниматься… чем она там занималась, понятия не имею!

— Хорошо, — подняв на Мономаха взгляд, ответила Алсу, — Суворова, единственная из всех, умерла не потому, что хотела этого, хоть и постоянно жаловалась на жизнь. Она умерла, потому что нагадила тебе без всяких на то причин!

— Что?!

— Ты был единственным, кто небезразлично отнесся к ее судьбе. Ты звонил в разные инстанции, договаривался с сестринским уходом, принял ее в свое отделение, хотя, по совести говоря, за нее нес ответственность Тактаров. Он скинул с себя старушку, свалил ее проблемы на тебя, и Муратов его поддержал. А она тебя предала!

— Алсу, что ты такое говоришь? Суворова не была мне другом, и у нее не было передо мной обязательств! Ее пугала сложившаяся ситуация, она думала, что единственный выход — достучаться до более высокого начальства, чем главный врач больницы. Суворова не поверила, что я сделаю все для ее выздоровления — и только!

— А должна была! — упрямо вздернув подбородок, возразила Алсу. — Она написала на тебя жалобу, папа мне ее показывал, вместе с анонимками и доносами Тактарова. Но дело даже не в этом. Останься она жива, тебя бы затаскали. Возможно, даже уволили бы, ведь Муратов спит и видит, как бы тебя выжить из больницы. Уверена, у него есть кандидат на твое место — такое «светило», которое вмиг разгонит все отделение! Мало того, что одним своим существованием Суворова доставляла тебе массу хлопот, так она еще и писульку в Комитет настрочила. А с ее смертью то письмо теряло всякий смысл, ведь ты успешно провел операцию, и тебя никто не смог бы ни в чем обвинить… Теперь ты понимаешь, что она должна была умереть?

Логика Алсу выглядела безупречной с учетом ее вероятного диагноза, поэтому Мономах не стал спорить, а спросил:

— А что насчет Гальперина?

— Я не имею к этому отношения. Он не вписывался в мои понятия о человеке, нуждающемся в помощи: у него была семья, деньги и влияние. И уж точно он собирался жить вечно, несмотря на болезнь!

— Девочка моя, что же ты натворила!

При звуке знакомого голоса Алсу вскочила на ноги и задрала голову: со второго этажа быстро спускался Азат Гошгарович Кайсаров.

— Папа?! — пролепетала девушка, отступая назад и упираясь в диван. — Что ты здесь…

Вместо ответа Кайсаров подошел к дочери и привлек ее к себе. Она с облегчением ребенка, который потерялся в универмаге и уже не надеялся, что его найдут, прижалась к его широкой груди. Мономах молчал. Их знакомство с отцом Алсу нельзя назвать успешным, однако сейчас он вел себя так, как и ожидал Мономах, когда приглашал его присутствовать при их с Алсу разговоре. Только родители любят детей безоговорочно, а не за их достоинства. Дети могут ошибаться, вести себя отвратительно, ненавидеть родителей — они будут прощены. Дети могут даже совершить преступление, но для родителей они все равно останутся детьми. Возможно, потому, что они помнят их маленькими, неиспорченными существами и винят себя в том, что допустили ошибку в воспитании? Хотя в случае Алсу это, пожалуй, не так. Она искренне верила, что поступает правильно, а ее поступки были продиктованы сочувствием. Мономах вспомнил, что она говорила о сохранении достоинства. Нет ничего страшнее, чем оказаться беспомощным, полностью зависящим от других. И даже если другие не считают тебя обузой, омрачающей их существование, этот факт ничего не меняет. И все же не Алсу и не кому-то другому решать судьбу таких людей. Мономах не слишком хорошо разбирался в психиатрии, но подозревал, что ей поставят диагноз: ситуация слишком очевидна, чтобы возникли сомнения.