Ирина Голунцова – Клятва на огне (страница 53)

— Я в порядке. Просто резко поднялся.

— Угу, — не поверив услышанному, я заставила Шото лечь на койку, и судя по облегчению на его лице, раны действительно его беспокоили. Но когда я поднялась, он вдруг схватил меня за руку. — Ты чего?

— Останься. Я хочу, чтобы ты осталась.

Удивительно, как ему удавалось сочетать повелительный тон с мольбой, это и будоражило, и умиляло. Пришлось немного извертеться, чтобы залезть под одеяло, и я думала приобнять парня, но он отодвинулся и заставил меня лечь на бок, чтобы самому заточить меня в объятия. И, признаться, сила и чувственность, с которыми Шото прижал меня к себе, немного испугали. Я чувствовала спиной, как быстро бьется его сердце, как горячее дыхание щекотало шею. Казалось, он боялся, что кто-то отнимет меня и больше не вернет, мы никогда не увидимся.

— Как ты… как ты себя чувствуешь? Я имею в виду не физически, а… то, что Даби оказался твоим старшим братом?

Вопрос довольно щекотливый, но не спросить об этом я не могла, хотя понимала, что ответ будет далеко не радостным.

— Я в замешательстве. Я помню его, но мы с ним мало общались в детстве. Ты знала, что это он?

— Догадалась, хоть и были сомнения. Но это многое объясняло, например, почему он так тесно сотрудничал с моей сестрой, почему так хотел заполучить меня. По факту его не столь интересовала возможность обладать цербером, сколько причинить боль Старателю. Не знаю, правда, получилось ли… На мой взгляд, куда сильнее это задело тебя. Если не сказать, что только тебя.

Помолчав немного, Шото напряженно выдохнул и неуверенно произнес:

— Может, это и не видно, но отец беспокоился. Он… пытается измениться, наладить с нами отношения. Я верю, что он искренне желает этого. Честно говоря, я тоже, но я никогда не смогу простить его, а уж тем более забыть то, как он измывался над мамой, как игнорировал Нацуо и Фуюми. Он до последнего не понимал, что обязан и перед тобой. Нацуо так и сказал ему в лицо, что ему следует подумать и о тебе, извиниться перед тобой.

— Если Старатель начнет передо мной извиняться, я, скорее, испугаюсь, мне даже представить это сложно.

— Появление Тои… точнее, осознание, что он жив, и стал… таким, какой он есть сейчас, еще сильнее повлияло на него.

— Дети, оказавшиеся без семьи, наедине с жестоким миром, наполнены ненавистью.

Фраза спонтанно пришла в голову и явно застала парня врасплох.

— Ну, я к тому, что Даби… Тоя и Аямэ очень похожи, возможно, это также помогло им найти общий язык. Пробыв это время с ними, пообщавшись с сестрой, увидев, какой она стала… Первое время мне было больно от того, как она со мной обращалась, и я была близка к тому, чтобы возненавидеть ее. Но… даже после того, что она со мной сделала, я не могу ненавидеть ее, мне ее жаль.

— Но она хотела тебя калекой сделать. Она фактически отдала тебя Лиге злодеев.

— Я… могу ошибаться, — зажавшись и крепче обняв руку парня, лежавшую у меня на груди, я привела в порядок мысли, прежде чем озвучить их. — Семья Юмемия строго придерживалась традиций, внутренних правил. Мою маму отдали отцу в знак мира между Юмемия и ее кланом, словно вещь, ценное приобретение. Отец… любил нас, своих детей, но в какой-то степени он держал любовь в ежовых рукавицах, первостепенно заботясь о клане. Главой должен был стать Якуши, мой младший брат, поэтому он был любимцем отца, я помню, как он радовался его рождению. Меня, как единственного цербера, готовили к участи… ну, скажем так, ценного козыря, товара, черт его знает. Поэтому мама больше всего жалела меня, она понимала, как сложно мне придется, через какой ужас я пройду, поэтому очень много времени проводила со мной и баловала. И так вышло, что Аямэ…

Помолчав, я даже не знала, как лучше продолжить, потому что могла и ошибаться в догадках. В какой-то степени хотелось умолкнуть, однако, начав мысль, нужно ее закончить. И Шото словно почувствовал мою растерянность, погладил меня по руке.

— Аямэ, старший ребенок в семье, отец возлагал на нее много задач, растил, как главу, но явно не хотел передавать бразды правления. Он воспитывал Аямэ, как опору для Якуши, и она очень старалась, и теперь я понимаю, как ей было тяжело. Она вкладывалась в семью, беспрекословно исполняла все задачи и трудилась, но в итоге… отец видел лишь своего сына, а мама заботилась и уделяла больше времени мне. Аямэ жаждала быть любимой, хотела заслужить уважение и признание родителей. Для нее клан был превыше всего, поэтому она подавляла зависть и злость. И после того, как Старатель сжег нашу семью, для Аямэ предстала цель — восстановить клан, вернуть меня. У нее в голове не укладывается, как я могу идти против семьи… Она любит меня, потому что так надо, но и понимает, что я стала предателем. Она сделала все, чтобы заслужить одобрение родителей: несмотря на события десятилетней давности, она возродила Юмемия из пепла. И для этого ей пришлось продать свою душу Все-за-Одного, стать частью Лиги злодеев.

— Ты оправдываешь ее?

Чего-чего, а такого вопроса я не ожидала услышать. По интонации поняла, что логика рассуждения не пришлась по вкусу Шото, мне стало неловко и в то же время обидно.

— Я хочу сказать, что понимаю Аямэ.

— Она оставила у тебя на спине бомбу, продала Лиге злодеев. Я такого не могу понять. Ничто не может оправдывать насилие, особенно насилие над близкими тебе людьми.

Ясно. Сколько бы я ни пыталась объяснить чувства, Шото будет проецировать их на свою семью. Быть может, он прав, и я подхватила вариацию стокгольмского синдрома, цепляясь за призрачный образ семьи из прошлого. Но я действительно понимаю чувства Аямэ. Сейчас, отпустив ненависть и предрассудки, понимаю, почему она обозлилась на меня, ведь ее воспитывали с единой целью — стать опорой для клана Юмемия. Она не была ни любимой дочерью отца, ни матери.

— Все это время, которое тебя не было с нами, я не знал, что мне делать. Мне было страшно, и в то же время я не мог позволить себе показывать это. Я отказывался даже представлять, что будет, если ты погибнешь… Ты ведь… тоже моя семья, Наги.

Мне бы хотелось спокойно отреагировать на услышанные слово, но я невольно сжала руку парня и крепче обняла ее. Семья, да? Как мне это понимать? Я не знала, что ответить, и мое молчание могло быть обидным, и в царящем полумраке не удастся спрятаться.

— Я хочу сказать, ты дорога мне. Я… привык к тебе, и не могу представить жизнь без тебя, ведь ты всегда была рядом.

— Шото… пожалуйста, скажи уже прямо, не ходи вокруг да около, ты меня сейчас запутаешь.

— Но я говорю то, о чем думаю, — несколько растерянно констатировал парень. — Ты для меня также дорога, как Нацуо и Фуюми. Я также не могу представить, что будет, если кто-то из них погибнет, это слишком тяжело.

— Ты… нет, нет, — замотала я головой, пытаясь выбросить из головы неудачную мысль, которая и смешила, и пугала, и вводила в еще больший ступор. — Не важно.

— Что?

— Нет, я не хочу слышать ответ. Забудь.

— Теперь мне любопытно. Я не понимаю.

— Просто… ты так говоришь, — зажмурившись, я мысленно перекрестилась, — словно воспринимаешь меня, как свою сестру. А это… ну…

— А что в этом плохого?

Ох, мама…

— Ну… давай подумаем вместе, — обернувшись, чтобы поймать искренне недоумевающий взгляд Шото, я все же дала ему шанс одуматься, однако святая наивность так и не поняла подвох. — Ты вот тоже постоянно лезешь к своей сестре обниматься? И целоваться?

— Нет, конечно, — замешкался Шото, а затем, похоже, на него снизошло озарение. — А-а… о-о. Я… понял.

Осознав, что сравнивать мягкое и теплое не лучший вариант, он, более чем уверена, смутился, опустил взгляд и, уткнувшись лбом мне в затылок, притянул меня ближе.

— Прости, я не то имел в виду. Вот и зачем ты это сказала…

Стало забавно, я не отказала себе в удовольствии тихо засмеяться, чем сильнее задела Шото. Он редко смущался, и в такие моменты выглядел невероятно мило. Но обратная сторона таких провокаций не всегда заключалось в смиренном принятии, она словно дразнила парня. Он недовольно и шумно дышал мне в затылок, и это еще можно было простить, но когда его рука перестала спокойно лежать у моей груди, а начала поглаживать ее и спускаться ниже, я напряглась.

— Ты, кажется, помирал.

— Ну…

— Шото, если не ты помрешь, то я. Ты и так едва сесть можешь, так что хватит препираться, лучше поспи. Собирать тебя по кусочкам завтра не хочется.

— Сама же первая начала.

Обернувшись, я недовольно нахмурилась, пусть и не выражая искренней агрессии.

— Слушай старших, спи. А то еще на шум прибегут эти ребята из комитета, хочешь внезапных зрителей?

Помолчав секунду, парень подметил как ни в чем небывало:

— Ты на старушку похожа, когда начинаешь причитать. Это к слову.

— А вот это обидно, малолетка ты моя.

— Я тебя младше на четыре года, это небольшая разница.

— Но ощутимая, как я вижу.

— Верно. Ты же боишься, что мы развалимся.

— Ты с каких пор стал таким дерзким?

— Не знаю, не замечал, — с легкой улыбкой подметил Шото, крепче обняв меня со спины и поцеловав в макушку.

Вот уж не припомню, чтобы он научился так остро и быстро метаться сарказмом, на него это совсем не похоже. Вероятно, я оказываю на парня не лучшее влияние, но отказаться от него я уже не в состоянии. Даже если легкая эйфория влюбленности сойдет на нет, в отношениях останется прочный фундамент. В одном Шото прав, мы почти как семья, и даже если нас не ждет совместное будущее, я сделаю все, чтобы он был счастлив. Дело даже не столько в установившейся связи, из-за которой меня переполняло тепло и спокойствие рядом с парнем. Он достаточно настрадался.