Ирина Голунцова – Десять погребальных нот (страница 49)

Найдя на столе сложенный нижний халат, Хань Цзишэ накинул его на плечи, чтобы не разгуливать с голым торсом. И только когда тонкая хлопковая ткань коснулась тела, он обратил внимание на чёрные узоры татуировок, покрывающие его от груди до живота. Осторожно прощупав их подушечками пальцев, Хань Цзишэ лишь устало выдохнул. Он ничего не чувствовал – ни злости, ни страха, ни обеспокоенности. Минувший кошмар опустошил его не только физически, но и морально, поэтому он покинул свои покои, оставив ненужные переживания.

Судя по всему, он оказался в постройке сыхэюань, поскольку коридоры всё никак не заканчивались и будто шли по кругу. Все двери в этих бесконечных мрачных коридорах были заперты, и в какой-то момент Хань Цзишэ начало казаться, будто кто-то удерживал их изнутри. Об этом свидетельствовали шепотки, которые он улавливал обострившимся слухом. Тихие хрипящие голоса доносились из мрачных углов, куда не доходил свет фонариков. Он служил лишь ориентиром, помогавшим не врезаться в стену или дверь.

Хань Цзишэ реагировал на посторонние шумы с мрачным недоверием. Останавливаясь, чтобы прислушаться и присмотреться к источнику голосов, он замечал полупрозрачных существ, напоминавших не то злых духов, не то цзао шэней^[122]. Поначалу пришла мысль, что духи хотят напугать его или просто понаблюдать за ним, но когда они понимали, что Хань Цзишэ смотрел на них, то с испуганным урчанием убегали. Мысль о том, что эти мелкие твари боялись его, отчего-то вызвала у него лёгкое раздражение и в какой-то степени даже презрение.

Пробродив по поместью так долго, что ноги налились слабостью – в общем-то недолго, однако Хань Цзишэ показалось, что прошла целая вечность, – он наконец отыскал двери, ведущие на улицу. Деревянные створки отворились со скрипом, от которого, вероятно, проснулись все обитатели дома, и холодный ветер ударил ему в лицо. Глубоко вдохнув, Хань Цзишэ почувствовал прилив лёгкой бодрости. Прохлада спасала от жара, который мучил его долгое время.

Прикрыв глаза и позволив себе насладиться моментом безмятежности, Хань Цзишэ чувствовал себя заново родившимся.

Выйдя из сыхэюаня через открытые ворота, Хань Цзишэ оказался на широкой дороге, идущей вниз между рядами мрачного леса. Всё ещё ощущая на себе взгляды прячущихся во тьме странных существ, которые продолжали наблюдать за ним, он безразлично хмыкнул и неспешно двинулся вперёд. Пасмурная погода с тяжёлыми чёрными тучами и мелкой моросью радовала его куда больше, чем любой намёк на солнце и тепло, – странно, ведь он всегда любил лето и ясное небо. Теперь же будто всё его существо наполнилось сыростью и мраком, содрогаясь от одной мысли о солнце.

Дорога оказалась недолгой и вывела Хань Цзишэ к бескрайнему бурому морю, берега которого скруглялись и исчезали за дремучим лесом. К запаху сырости добавился лёгкий смрад. В носу защипало, в желудке начались спазмы. Отойдя к ближайшему дереву и оперевшись о его массивный ствол, Хань Цзишэ переборол накатившую дурноту, которая сопровождала его на протяжении прогулки.

Давление в среднем даньтяне усилилось, разгоняя энергию по меридианам и наполняя тело опасным жаром. Лёгкость, охватившая Хань Цзишэ после выхода на улицу, лопнула, подобно мыльному пузырю. Закашлявшись и вонзив ногти в шершавую кору, Хань Цзишэ с отвращением почувствовал, как усилилась пульсация в области желудка. Он с трудом сдержался, чтобы не опорожнить его, а когда приступ отступил, с удивлением отметил, что его пальцы продавили ствол, словно под ладонью была не жёсткая древесина, а мягкие опилки.

– Вижу, тебе уже лучше, брат Хань.

Внутренне содрогнувшись, но сохранив видимое спокойствие, Хань Цзишэ медленно выпрямился, а вот чтобы выдрать пальцы из дерева, пришлось приложить усилие. Нахмурившись, он приготовился одарить Нань Гуацзы мрачным, ненавидящим взглядом, но когда обернулся, его лицо вытянулось в смятении. Вместо привычного утончённого юноши перед ним предстал бледный молодой мужчина в тёмных мешковатых одеждах, чьи чёрные длинные волосы струились водопадом из-под высокой чиновничьей шапки.

Воспоминания пробили голову острым клином, перед глазами замелькали всполохи пламени, а нос уловил запах гари, из-за чего, покачнувшись, Хань Цзишэ едва не упал. Прислонившись к дереву, он сгорбился и враждебно уставился на злого духа, высматривая в нём черты Нань Гуацзы. И как он мог не заметить их сходства в ту ночь? Неужели так обезумел от страха, что за ароматной травой не учуял вони^[123]?

На губах Нань Гуацзы заиграла снисходительная улыбка, которой обычно родители одаривали своих упрямых детей.

– Ты… – прохрипел Хань Цзишэ, вспоминая всё, что ему рассказала Шу Дуньжу об этой твари. – Ты – Хэй Учан, чиновник Диюя, так?

– О-о, – тёмные брови взметнулись вверх, подчёркивая приятное удивление Нань Гуацзы. – Ты не можешь не радовать, брат Хань. Хотя тебе стоит теперь привыкать и к своему новому имени, и к моему официальному.

– Что?

– Ну как что? – хохотнув, Нань Гуацзы склонил голову набок. – Я ведь говорил, что ты получишь особую силу, благодаря которой сможешь помочь госпоже Хань, разве нет? Догадываешься, что это за сила? Всё не так сложно. Раз этот достопочтенный – Хэй Учан, то ты…

Нань Гуацзы выдержал драматичную паузу, чтобы Хань Цзишэ сам высказал догадку, но он молчал, уставившись на собеседника так, словно тот предлагал ему сожрать лягушку. А затем, вздрогнув и сбросив оцепенение, Хань Цзишэ действительно задумался над происходящим. Далось это непросто, после пережитого кошмара в голове всё ещё царил хаос, а накатывающая дурнота не упрощала задачу.

– Нет… нет, бессмыслица какая-то. Мы же видели его тогда, на третьем судилище. Бай Учана.

– И?

– И… – Хань Цзишэ растерялся.

Чем больше он думал, тем хуже ему становилось, и в какой-то момент рвотные позывы стали настолько жгучими, что его стошнило. Он схватился за дерево, чтобы не упасть, когда его начало выворачивать наизнанку в приступе тошноты. На глаза навернулись слёзы, слюни и желчь испачкали подбородок, но как бы противно ни было, он продолжал сплёвывать дрянь, пока не стало легче. А когда зрение прояснилось и Хань Цзишэ увидел, что из него вышло, он в ужасе отшатнулся и, споткнувшись, упал на землю. В луже его рвоты копошились жирные белые черви, напоминающие опарышей.

– Что за?.. – утерев подбородок, прохрипел Хань Цзишэ, отчего вновь чуть не вывернуло наизнанку от отвращения.

– Ну… – в задумчивости протянул Нань Гуацзы. – Вполне ожидаемая реакция тела, когда душа поглощает износившуюся душу, служившую сосудом силы. Если без предисловий, ты сожрал двадцать шесть духовных пилюль, сделанных из предыдущего Бай Учана, – поглотил как его оболочку, некогда бывшую душой, так и его силу.

– …

– А то, что из тебя выходит, – это остатки оболочки, – с мрачной грустью подметил Нань Гуацзы, а затем и вовсе добил Хань Цзишэ: – Останки того, что осталось от моего дорогого брата.

Хань Цзишэ посмотрел немигающим взглядом на Нань Гуацзы, затем опустил глаза к белым личинкам и, не удержавшись, вновь прочистил желудок. Казалось, чем дольше он думал о том, что этот ненормальный ублюдок скормил ему своего брата, тем сильнее становились приступы рвоты, и даже когда внутри ничего не осталось, Хань Цзишэ хотелось вылезти из своей кожи.

Стоя на четвереньках и тяжело переводя дыхание, он уже и не знал, что ему делать, как правильно реагировать на происходящее. В мыслях царил штиль, в то время как тело разрывала буря.

– Помнишь, я рассказывал тебе о своём брате? О нашей жизни? – нарушил повисшую тишину Нань Гуацзы своим успокаивающим нежным голосом. – Он не знал, когда нужно отступить в поисках правосудия, и когда я нашёл себе покровителя, счёл это посягательством на мою свободу. В итоге меня замучили прямо у него на глазах, а затем пристрелили и его, после чего вывезли в лес в холодную зиму и выкинули, словно мусор. Мы тогда находились в западной Цинь^[124] рядом с горами… так что мы тоже попали в Диюй, оказавшись рядом с обителью всевышних, – с невесёлой ухмылкой заметил Нань Гуацзы.

Подойдя к Хань Цзишэ и убедившись, что тот не собирался драться или ругаться, он присел рядом и с заботой старшего брата вытер его лицо рукавом своего одеяния.

– Мой брат чувствовал огромную вину за случившееся, и даже после смерти продолжал винить себя. Нам с ним удалось миновать семь судилищ, прежде чем наши кандидатуры заинтересовали Учанов. Они хотели отправиться на круг перерождения, а я – жить и осознавать себя. Для меня Диюй стал театром, в котором старший брат пытался получить искупление терзающей его вины. Но с каждым годом его сознание угасало, сила Бай Учана захватывала его душу, пока он просто не обратился сосудом, управляемым волей Диюя.

Вздохнув и поднявшись с травы, Нань Гуацзы протянул руку Хань Цзишэ, который с подозрением посмотрел на неё и не сразу решился принять помощь.

– То, что ты поглотил, – это оболочка из духа моего брата, которая содержала силу Бай Учана. – Улыбнувшись тому, что Хань Цзишэ не оттолкнул его, он на мгновение сжал его ладонь в знак благодарности, а затем отступил ближе к берегу. – Обычно Учанов выбирает владыка Диюя или сама воля Диюя. То, что я сделал… наверное, вызовет бешенство у владыки Диюя. Но о смене Бай Учана узнают не сразу. Он и так вызывал у многих вопросы своим поведением, так что…