Ирина Голунцова – Десять погребальных нот (страница 47)

«Сильным для чего?» – уже хотел огрызнуться Хань Цзишэ, но спазм, скрутивший внутренности, не позволил ему выдавить ни слова. От внезапно вспыхнувшей боли он чуть не прикусил язык. Тело выгнулось дугой, но из-за жёстких верёвок, туго впивающихся в грудь, Хань Цзишэ показалось, будто он заперт в клетке, внезапно сжавшейся до крохотных размеров. Метки на коже стали пульсировать в такт ударам сердца, и с каждой новой пульсацией из маленьких порезов сочились кровь, чернила и нечто такое, чему бы Хань Цзишэ не нашёл описания.

Приступ не утихал, сквозь плотно сжатые губы вырвался стон. Болезненно зажмурившись и вжав шею в плечи, Хань Цзишэ прижался спиной к столбу. Выворачивая руки, он царапал сырое дерево, не боясь содрать ногти.

Прохладные ладони обхватили лицо, и стоило Нань Гуацзы уткнуться своим лбом в его, как отрезвляющая прохлада проникла под кожу, притупляя боль, а вместе с ней и окружающую действительность. Этого долгого прикосновения хватило, чтобы не только смягчить его мучения, но и помутить рассудок. Боль отступила, позволяя сделать глубокий вдох, голова сильно закружилась.

– Прости, брат Хань, но больше я ничем не могу тебе помочь, – прошептал Нань Гуацзы, продолжая забирать его боль… Нет, не так.

Он словно переливал в него энергию, которая помогала держаться под наплывом бесконечных страданий. Прохлада чужих ладоней дарила успокоение, и как бы Хань Цзишэ ни злился на Нань Гуацзы, он был готов позабыть обо всех обидах и ластиться к этим рукам, словно избалованный кот.

Поток энергии убаюкивал взбешённую душу Хань Цзишэ, помогал выровнять дыхание и наивно понадеяться, что основное испытание уже позади. Но стоило на мгновение потерять бдительность, как соскользнувшая с щеки рука прикоснулась к его губам и протолкнула в рот очередную пилюлю. Дёрнувшись и протестующе мотнув головой, Хань Цзишэ снова ударился затылком о столб, чем воспользовался Нань Гуацзы и зажал ему рот.

Как Хань Цзишэ ни пытался высвободиться, ничего не получалось. Для хрупкого оперного актёра Нань Гуацзы демонстрировал силу, которой вряд ли обладали даже тяжеловесы, – его хватка не просто обездвиживала, а парализовала. Ещё не забыв, как первая пилюля растворилась на языке и что последовало потом, Хань Цзишэ отбросил гордость и забился в тугих путах так, словно его хотели отправить на убой. Изо рта рвалось прерывистое мычание, разбивающееся о чужую ладонь. Под сердцем расцвела боль.

Лепесток за лепестком она открывала себя и пронизывала нутро стойким благоуханием агонии и ужаса. Напрягшись всем телом и с трудом удержавшись, чтобы не прокусить себе язык, Хань Цзишэ разлепил веки и сквозь проступившие слёзы взглянул на Нань Гуацзы.

На него смотрела пара глаз с выражением сочувствия, которое тонуло в холодной решимости. Несмотря на то, что Нань Гуацзы жалел его, он не собирался отступать, его воля в этот момент была куда крепче, чем у изнывающего в агонии Хань Цзишэ.

– Потерпи, брат Хань. Ты должен полностью принять нового себя.

Тело подёргивало от судорог, и как бы Хань Цзишэ ни пытался сконцентрироваться на чём-то другом, на какой-нибудь мысли, боль возвращала его в реальность. По внутренностям будто растекался жидкий огонь, под сердцем разгоралось пламя, спускавшееся к низу живота. Поначалу Хань Цзишэ не понимал причину такой странной локализации боли, но поскольку у него раскалывалась голова, лихорадочно стучало сердце и крутило живот, он вспомнил о даньтянях^[118].

По телу струился поток необузданной энергии, отчего оно всё горело. И как только она слегка успокаивалась и Хань Цзишэ мог перевести дыхание, Нань Гуацзы заталкивал ему в рот очередную пилюлю. Если он не глотал её, рот начинало нестерпимо жечь, и единственное, что ему оставалось, – это дать пилюле скатиться в пищевод. Нань Гуацзы не давал ему ничего выплюнуть, плотно прижимая ладонь к губам.

Первые пять пилюль Хань Цзишэ стоически вынес, терпя мучения, но сил с каждым разом становилось всё меньше. Безвольно повиснув на верёвке, не дававшей ему завалиться на холодный каменный пол, он тяжело дышал и надеялся, что пытка подошла к концу. Но стоило знакомой пилюле коснуться губ, как он шарахнулся назад и стукнулся головой о столб. Однако это помогло прийти в себя, и он наотрез отказался принимать отраву, которую Нань Гуацзы настойчиво пихал ему в рот.

– Нет… – надломленным голосом прошептал Хань Цзишэ. – Хватит, я больше не могу… просто убей. Хватит!

– Боюсь, если мы остановимся, то ты просто потеряешь рассудок, брат Хань, а боль не исчезнет. Это долгий процесс, твои меридианы перестраиваются, а духовное ядро проходит адаптацию к силе духа, перепрыгивая несколько ступеней культивации. Конечно, это болезненный процесс. Будь ты человеком, умер бы уже от первой пилюли. Но теперь ты часть Диюя, ты пережил смерть, поэтому твоё духовное ядро сейчас очень… гибкое и адаптивное.

Подняв на него измученный взгляд, Хань Цзишэ с трудом переварил объяснения, от которых ему не было никакой пользы. Он лишь хотел, чтобы это прекратилось, чтобы боль исчезла и его душа обрела покой. Запястья и грудь саднило из-за стёртой от грубых верёвок кожи, сердце болело, но продолжало биться.

– Я ведь рядом с тобой, брат Хань, – заботливо убрав с его лба намокшие от пота пряди, заметил Нань Гуацзы. Теперь он сидел подле него, держа правую руку на его обнажённой груди. От сухой прохладной ладони исходила приятная пульсация, которая смешивалась с жаром, делая его менее мучительным. – Я поддерживаю тебя своей энергией, что должно способствовать лучшему усвоению нового имени.

– Не понимаю… ничего не понимаю, просто прекрати, мне это не нужно.

– Это ты сейчас так говоришь. Но потом будешь мне благодарен, как любой ребёнок благодарен родителю за строгость.

От столь абсурдного сравнения у Хань Цзишэ невольно вырвался натужный смешок, вызвавший приступ кашля. Горло саднило, кости в груди болели так, словно по ним кто-то бил. Он расслабился, решив перевести дух, что оказалось огромной ошибкой, потому что Нань Гуацзы ловким движением пальцев затолкал ему в рот очередную пилюлю и сдавил челюсти, заставив проглотить её.

Понимая, что произойдёт дальше, Хань Цзишэ почувствовал, как от ужаса у него всё опускается вниз: кровь, душа, плоть, – всё словно хотело сбежать из его измученной оболочки, разорвать кожу и покинуть камеру пыток, которой стало его тело. И снова невидимый огонь заструился по венам, побежал по меридианам, опаляя внутренности.

Уже зная, сколько будет длиться приступ, какую агонию он испытает вновь, Хань Цзишэ истошно завопил, но крик застрял у него в глотке. Вывернувшись из чужих рук, он до крови закусил нижнюю губу, но это всё равно что укусом комара пытаться перекрыть ножевое ранение. Теряя рассудок от мучительной боли, Хань Цзишэ метался из стороны в сторону, не обращая внимания на верёвки, терзавшие его тело.

Кажется, Нань Гуацзы пытался его успокоить и удержать, чтобы он не покалечил себя, однако это плохо получалось. Став невосприимчивым к окружающему из-за боли, ломающей его тело, Хань Цзишэ ревел, словно раненое животное, и всерьёз пытался разорвать верёвки дёргаными движениями. Чужой голос взывал его к благоразумию, прохладная ладонь постоянно соскальзывала с груди, из-за чего приступы усиливались, и тогда Хань Цзишэ начинал истошно кричать.

Бежать. Бежать прочь, вырваться из собственного тела, содрать кожу и прорваться сквозь болезненно скованные мышцы – это всё, что ему хотелось.

В какой-то миг верёвки лопнули: сначала на груди, затем на руках. Свобода стала глотком свежего воздуха, маленькой искрой надежды, что удастся сбежать от мучений. Казалось, ему действительно стало лучше, но когда Хань Цзишэ попытался хотя бы приподняться на колени, его накрыл новый приступ. Из горла вырвался натужный хрип, горло сдавило из-за напряжения, отчего воздух не проникал в лёгкие. Только благодаря Нань Гуацзы, подхватившему его за плечи, Хань Цзишэ не упал лицом на пол.

– Потерпи, потерпи… – шептал Нань Гуацзы.

Уложив его на пол, он не выпускал Хань Цзишэ из своих рук, продолжая делиться с ним духовной энергией. Тому показалось, что переживать судороги в лежачем положении намного легче, но это было обманчивое ощущение. Сил становилось всё меньше, чтобы метаться из стороны в сторону, Хань Цзишэ часто дышал, дрожал и скулил, как раненая собака, но ничего не мог поделать. Оставалось только терпеть, но насколько его хватит?

По ощущениям этот приступ длился дольше остальных, но он не брался судить наверняка. В голове шумело от бесконечных мыслей, сквозь которые отчётливо звучал чей-то незнакомый мужской голос, повторяющий раз за разом: «Как увидишь меня – разбогатеешь», «Как увидишь – будет тебе удача». Хань Цзишэ склонялся к тому, что теряет рассудок, раз ему являются слуховые галлюцинации. Он осознавал себя лишь в те моменты, когда боль, подобно отливу, отступала от его изнывающего тела, позволяя ровно дышать и не биться в истерике.

Лёжа на холодном каменном полу, ощущая щекой мелкие песчинки, втягивая с воздухом запах земли и сырости, Хань Цзишэ больше ничего не мог поделать: ни встать, ни сесть, ни пошевелиться. Вокруг царил полумрак, и только сейчас его посетила догадка, что он находится в небольшой пещере или гроте, где ряд оплавленных свечей, замуровавших под растаявшим воском груду камней, разгоняет тьму.