Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 7)
Нетвёрдой походкой парень потопал к участку.
Только через два дня руководство архива рассмотрело заявку из Немана, и Верховец был допущен в святая святых. В столице Егор провёл несколько весьма плодотворных часов.
Ветки исторического древа рода Кюмелей простирались аж до первых основателей Тевтонского ордена. В сухих перечислениях бесконечного числа баронов и баронетов, переплетении германских родов с польскими и прибалтийскими ничтожно мало было характеристик биографических. Только общие. Орден вышел из госпитальеров и стал самостоятельным. Основная его цель – помощь страждущим, больным, неимущим. И ещё, пожалуй, чистота рода определялась национальным признаком. А именно – германским. Весь северо-запад Пруссии был застроен замками потомков тевтонцев и, по сути, к мировым войнам стал форпостом немецкого национализма.
«Нацизм победили и замки разрушили, а людей депортировали в свою вотчину. Но никуда не исчезла ложа. Где рыцари ордена, там и масонство. Насильственное „миссионерство“ у фрицев не выгорело, но сегодня не скрывается, пусть и не афишируется то, что члены братства собираются на съездах, посвящают новообращённых. У них есть программа: в умах граждан продолжать культивировать некий мистический страх перед организацией, наделённой неограниченной властью». Порывшись в зарубежных источниках, Егор наткнулся на значительный процент масонов в европейских парламентах. Современные рыцари храма изменили политический курс: теперь они не исповедуют грубую силу, а создают события в мире.
«Это реально богатые и влиятельные люди, обеспечившие себя нужными связями в разных сферах человеческой деятельности. Вряд ли до сего дня они черпают из закромов награбленного пращурами», – Егор невесело усмехнулся.
Они научились выращивать капиталы. Этот факт не мог не заинтересовать капитана полиции Верховца. Он помнил: в любом деле наиболее вероятный мотив – деньги. Чуйка подсказывала оперу, что в его деле рулила нажива. И чем глубже он увязал в неманскую хлябь, тем больше утверждался в своей правоте. Слишком обычным на первый взгляд казалось дело, да вот только в слишком необычном месте.
«К примеру, взять барона Кюмеля», – размышлял опер. Стиве о старом хозяине здешних земель охотно рассказали рабочие «Фермы». Барон был примером для всех в округе. В Немане он и его семья до депортации жили в трёхэтажном особняке, где сейчас районный суд. Недалеко, на сочных луговинах реки, он построил завод: несколько по-немецки основательных конюшен, водонапорную башню, складские помещения, ремонтную мастерскую, зернохранилище и мельницу. У него был штат служащих и рабочих. Левады для выгула и тренировки лошадей. Лаборатория. Всё хозяйство автономное. Годами могло себя содержать. Здесь была выведена тракененская порода. Сначала тяжеловозы для военных целей, а позже кюмельская тракененская не уступала в соревнованиях элитным европейским рысакам. «Если бы таких людей побольше, не было бы безработицы, нищих и униженных», – сетовали работяги.
«Какие же деньжищи на всё нужны – страшно подумать». Но Егор подумает крепко. Потому что нащупал реальный мотив. Не хватает одной связующей ниточки, или он не видит перед собственным носом. «Вот и думай, Егорушка», – в голове прозвучал голос полковника.
Ночью Верховцу приснились друзья. Жарким днём он, Колька, Артур и Гражка автостопом добрались до Выштенца. Прямо в одежде на мелководье купались, брызгались и веселились. Молодые, беззаботные. Вот картинка помутнела, отдалилась, и повзрослевший Караваев, до бесконечности растягивая слова, пьяным голосом произнёс: «Откуда такие деньжища, не за кукурузную же сечку». И захохотал. Егора разбудил дождь. По подоконнику стучали крупные капли. От порывов сильного ветра их звук напоминал барабанную дробь.
Капитан сел в кровати, посмотрел в чёрный квадрат окна. Он вспомнил разговор с Николаем. Тот удивлялся скороспелому богатству Бакселя.
«А если Артур каким-то образом знал Кюмеля лучше, чем мы? Они все катались в леваде. И что? К тому времени Кюмель давно уже не кормил червей… Надо ещё раз встретиться и попробовать разговорить Лени». С этой мыслью капитан уснул, а утром отправился в больницу.
В палату его не пустили, а отправили в ординаторскую. Заведующий отделением сообщил следователю, что у Лени обнаружили неоперабельный рак, ей осталось совсем немного, и медики предпочитают, чтобы полиция не беспокоила больную. Егор выторговал полчаса.
Она ждала, он почувствовал это по глубокому вдоху, когда вошёл в палату. Сейчас женщина была укрыта до подбородка, видна только голова. Ничто, кроме сбившегося дыхания, не указывало на волнение. Чувствуя, что у них мало времени, Лени заговорила сразу. Тихим и слабым голосом с сильным акцентом:
– Предки Хенрика Кюмеля были крестоносцами с собственным гербом и флагом и жили в родовом замке в Тильзите. Трепетно относились к историческим свидетельствам величественного прошлого ордена и хранили их в библиотеке. Все потомки рода с молоком матери впитали чувство избранности, были масонами, умело создавали атмосферу таинственности и власти. Побочные ветки рода, большей частью прибалтийцы, как мои родители, и поляки, «чистыми» Кюмелями презирались. И даже преследовались, если не разделяли взглядов и действий посвящённых. Так произошло со мной, внучатой племянницей барона.
В детстве и юности я жила в доме деда. Мой папа погиб на фронте, а мама – от тяжёлой работы в лагере на строительстве дамбы. Сам Хенрик Кюмель был конезаводчиком, избежал мобилизации, поставляя армии тяжеловозов, позже по всему краю организовал хозяйства для выведения породы для лёгкой кавалерии. Так вот, однажды, будучи уже весьма престарелым, он к нам приехал… Фотография, которую ты показал, тех времён. Помню, это был высокий, худой и довольно крепкий ещё старик. Мы прошлись вдоль левады. Мне новые хозяева позволяли выезжать лошадей. Я не помню, о чём шла беседа, но Хенрик на прощание обнял меня легонько и, глядя в глаза, проговорил, что я должна семье продолжать бороться с инакомыслием за своих отца и мать. Он ничего не пояснил, я просто покивала ему, а он погладил меня по голове. Больше мы не виделись. Всех, кроме меня, бонны и двух работников, после войны выслали в Германию. Мы остались в большом гулком особняке. Через год нам дали квартиру, а дом занял суд. Прошло больше двадцати лет. Я работала в кадастровом районном комитете геодезистом. Нам спустили большой план разведки пойменных земель на предмет развития тут колхозного хозяйства. Часть этих земель – нынешние Заветы. На них располагался бывший конезавод Кюмеля. Хозяйство у Хенрика конфисковали перед депортацией…
Егор воспользовался паузой, достал фотографию Артура в молодости и показал Лени. В её глазах мелькнуло узнавание, она кивнула и продолжила рассказывать:
– …Мы осмотрели земли, провели замеры, чтобы доложить наверх об их состоянии. У ворот хозяйства стояло несколько машин, нас встретили какие-то люди, среди них был молодой Бакселя (она кивнула в сторону фото). Выглядели они настороженными. Но я не придала этому значения. Уже дома, расчерчивая кальку, обратила внимание, что схема отличается от произведённых расчётов. Административный блок располагался ниже уровня земли на полноценный этаж… Ну, и любопытство сгубило кошку. У меня не было семьи, детей, замуж я так и не вышла, – она горько скривилась. – Одна работа. Взяла с собой паренька из наших, и особенно тёмной ночью мы осмотрели здание. Там, по-видимому, гостей не ждали и никого не опасались. Я позже поняла, какую глупость совершила. Пока нас не обнаружили, мы успели хорошо рассмотреть, что унаследовал от моего деда нувориш Бакселя. В подвале душегубы резали людей на органы. Почему меня раньше не посвятили, я не знаю. Почему мальчика моего – сотрудника – убили, а меня оставили, тоже…
Она помолчала. Потом сказала, что устала и что передохнёт и договорит, мол, обождите. Егор выключил диктофон. Через несколько минут она заговорила снова:
– Так вот, вскоре к моей регистрации придралась милиция, ко мне пришли приставы, и буквально через пару недель я осталась без документов и жилья. Некоторое время пооббивала пороги ведомств, надеясь восстановить справедливость, но быстро отчаялась. Соцслужбы, милиция, горсовет и кадровое агентство выстроили передо мной глухой забор. Так Бакселя обезопасил себя. Оставалось самой спасаться – не до преступления было. Нашла место в заброшке, кое-как оборудовала каморку и долгими ночами мечтала, как выведу на чистую воду душегубов через независимое СМИ. Бродила в окрестностях, узнала график перевозок и работы охраны. Однажды заметила, что пикапы останавливаются возле лестницы к Пореченскому кладбищу. По ней поднимался мужик с белым медицинским контейнером. Там я обнаружила дверь в подземный ход и прошла его под рекой. Слышала родную речь пограничников… Но одно дело – знать, а другое – быть бомжом в стране, где нет безработных. К такой никакого доверия, разве что сочтут сумасшедшей. Я просто замкнулась, пока особенно холодной зимой не потеряла ноги.
Она безмолвно заплакала… Её голос прошелестел:
– Про Люсю и Сергея я узнала из новостей… И теперь мне недолго осталось, так что молчать нет уже сил.