Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 23)
Изо всех сил я старался сберечь людей. Но в суровых условиях похода это не было возможно. Мы попали в песчаную бурю и в штиль, длившийся почти три недели. А после, вопреки россказням полуграмотного британца Дункана, в шторм, основательно нас потрепавший и унёсший в пучину большую часть судов и команд. До Мадагаскара дошли «Звезда» и «Пять портов». Только благодаря стараниям Гут и Мунта смогли сохранить оставшихся людей. И что же? Снова мы попали на торжество безумия и смерти – в бунт… Мы с Гутрун спаслись бегством, а остальные погибли… Неужели это истина: чтобы возродиться, часть себя нужно похоронить? Я вспомнил, о чём попросил человека в тюрбане, когда нас нашли: «Передай Московскому царю, что Эйвинд Вильфред возвращается на службу». По всему меня поняли, коли мы ещё живы.
От нахлынувших чувств я постарался забыться сном…
Проснулся под звёздным пологом неба. Караван расположился на стоянке. В воздухе плавал запах жареного мяса. Возле меня сидел, скрестив ноги и держа на них миску, прежний всадник. Он заметил моё пробуждение и дал попить. Тонкий изогнутый носик кувшина не позволял мне насладиться живительной влагой. Я вцепился в металлический сосуд руками, но человек вырвал кувшин из рук. Дал две или три ложки риса и снова, как тень, исчез.
Утром ко мне подвели Гут с перевязанной головой. Она оправилась быстрее. Теперь всадник говорил, а девушка переводила. Она сказала, что через четыре дня мы будем в Казвине, столице. Нас проведут к шахиншаху Тахмаспу I.
Так и случилось. Но беседовал с нами сын шаха – Шахзаде Фатимех. Гутрун переводила. Я рассказал всё, что со мной случилось со дня, когда стал себя осознавать в крепости короля Вильфреда, до последнего смутного воспоминания в море, где нас подобрала персидская шебека. Писарь, разбрызгивая чернила, быстро скрипел пером, а наш спаситель мерцал чёрными глазищами и только цокал языком.
В конце концов он объявил, что послание отправится к его другу, царю Ивану. И Великий русский брат будет решать судьбу его гостей.
Нас расположили в гостевых комнатах дворца. На мужской половине, в дипломатической миссии шаха – меня. Гутрун жила по соседству с главной нянькой Шахзаде. Женщина была немая, и поэтому Гут чаще можно было встретить с многочисленными жёнами шаха, упражнявшимися в фарси.
Мы потихоньку набирались сил, весь ужас перехода вокруг Африки стал отступать перед величественной красотой дикой природы вокруг стен Казвина. Почти два месяца мы читали старинные тексты о могуществе Персии, прежде чем нам передали волю Ивана IV.
Любовались облитыми солнечным золотом величественными горами, отделявшими нас от Каспия, голубым куполом Соборной мечети, восточным кружевом её орнаментов, слушали соловьёв в розовых зарослях гарема и могли лишь несмело касаться рук друг друга. В один из таких волшебных дней перед вечерней молитвой Гутрун сказала, что она ждёт ребёнка.
Передо мной забрезжил призрак надежды на спасение. Значит, всемилостивый Господь простил нас. Её от смертного греха самоубийства и меня, заблудившегося во тьме.
Письмо от царя принёс казак в лохматой шапке и ичигах с гремящими шпорами. У Гутти тряслись руки, когда она разворачивала долгожданный свиток. Послание было коротким и красноречивым:
«Я, Великий князь Всея Руси Иван Рюриков, повелеваю датскому бастарду Эйвинду Ольденбургскому отныне зваться Борей Арчак и назначаю сего мужа комендантом крепости Астрахан. Год 7065 от сотворения мiра»*.
– Шурочка, голубушка, что с вами? – в голосе завкафедрой истории Волжского университета Кобанца звучала обеспокоенность.
Молодая аспирантка вперилась в страницу откопированного текста и перестала дышать, отчего сильно побледнела.
– Вам плохо? Вы завтракали?
Девушка отрицательно качнула головой, с трудом оторвала взгляд от написанного и виновато улыбнулась своему куратору.
– Дмитрий Олегович, простите меня. Но я здесь ночевала, – она умолка, задумавшись, и вдруг быстро проговорила непонятное: – «…порой невозможно освободиться, даже если ты царских кровей, и порой необходимо сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу…» – изумлённая до предела, Саша медленно проговаривала вслух только что прочитанную фразу. Не закончив, вскочила с места.
– Что?! – в голосе историка прозвучал испуг. – Да что с вами такое, Александра? Вы в своём уме? Немедленно отправляйтесь домой. Отгул на сегодня сам вам оформлю. И… будьте любезны, в течение следующих десяти дней сделайте мне почасовой рабочий отчёт. Вы меня поняли? – голос начальника набрал силу привычной мягкой требовательности.
Саша торопливо, со словами «отнесу в архив», аккуратно вложила документ в папку, поставила закорючку в графе пользователя и, пробормотав: «Спасибо, Димолич!», выбежала из аудитории. Перед её внутренним взором лежала страница текста с чёткой подписью: «Комендант крепости Астрахань Борей Арчак. Год 1557. Травень».
Старый педагог недовольно покачал головой. На мгновение любопытство возобладало, но опыт подсказывал: чему быть, того не миновать.
«Значит, так. Мы, Арчаковы, деда Фёдор, мама и я, ведём род от датских королей Ольденбургских. Вот-те на, Романчик!» Она закружилась, полы пальто распахнулись и завихрили стайку коричневых листьев у ног. «Слава ветрам, зачатым в седле!»2
Люди оборачивались на заливающуюся счастливым смехом блондинку, а она, крепко прижав к груди папку, никого не замечала.
– Шура, просыпайся! – дед потряс внучку за плечо. Проспишь, а после я виноват. Вставай, пора.
Над горизонтом стальной нож распорол бархатную подкладку предрассветной мглы и приоткрыл лазейку для солнца. Туда, к свету, рвалась душа, а рыбари, натыкаясь на невесть откуда выросшие на пути предметы, чертыхались, прокладывая путь к снаряжённому баркасу. Цилиндрический фонарик Вилейко выхватывал путаницу кустов, огрызенные куски выбеленных брёвен для сетей, вязкий песок под ногами. Наконец мотор взревел, оглушив тишину, и лодка отчалила.
Саша закуталась в одеяло и дремлет, привалившись к переборке. Она не заметила, когда остановились в затоне. На посветлевшем фоне видно, как слаженно и молча две мужские фигуры выбирают сети в ближнем ерике. Ворот накручивает капроновые ячеи. Вдруг работа приостановилась. Двое замерли в ожидании, а через мгновение уже кричат, облитые с ног до головы. Похоже, что они ругаются. Мужики разбудили большую рыбину с чёрным хребтом, и та, накопив силы, сделала последний прощальный рывок.
«Порой невозможно выпутаться из тенёт, пусть ты и царских кровей. И следует сделать невозможное, чтобы добиться своего исключительного права на свободу чести», – девочка опешила от невесть откуда пришедшего в голову послания. Она разжала кулак. На ладони лежал блестящий медальон с выгравированной на передней створке короной.
«Откуда он?! Какая нелёгкая у меня впереди?» – кольнула в висок непривычная тревога. Но сонная оторопь отступила, и диковинный локет превратился в очередную шутку деда. Наверное, почистил мелом и подсунул ей, когда спала.
Вот уже закучерявились подкрашенные снизу розовым облака на горизонте, осветили полнеба, и морской бриз выдул из юной головки «глупости». Пора возвращаться к бабуле. Ужо они посмеются над горе-рыбаками.
Саша суетливо, чтобы никто не заметил, сунула находку за пазуху.
Хлябь
Эту историю мне рассказал бездомный старик. На прощанье всё качал головой в унисон с узловатой кистью, непрерывно повторяя:
– Ты напиши-напиши-напиши…
Было время, мы жили в стороне от железнодорожной ветки. Попасть из глубинки в областной центр становилось целой историей.
Туда и обратно добиралась автобусом-поездом-автобусом. Время в пути – сутки. Самое долгое ожидание проходило в деревянном вокзале г. Кандалакши. В тот раз помещение, выкрашенное зелёной масляной краской, с затаившимся по углам сумраком и тусклой лампой на потолке было переполнено мигрантами. И напоминало огромный полосатый халат. Ароматный, храпящий на все лады.
Рядом с вещевым мешком пустовало место. Не глядя плюхнулась в него. Не стоять же в ожидании шесть часов… или всё же лучше постоять? Рядом бормотал заросший седыми патлами бродяга. Похож на городского сумасшедшего: голова мелко тряслась, пальцы подрагивали, перебирая редкие узлы меркнущей памяти. Я решительно выбрала первое и дёрнулась встать, но сосед ухватил меня за полу и принудил посмотреть на него.
Это был действительно очень старый, но жилистый, небольшого роста человек. Одет в поношенную, ещё крепкую одежду. Куртку с капюшоном, тёмную шапку, камуфляжные брюки и разбитые высокие берцы. Теперь я склонялась к тому, что он болен.
– Не бойся, я Филипп. (Как будто это представление могло меня успокоить.)
Но, принюхиваясь, села. Пахло лавашом с сыром. Наверное, от таджиков.
– Я всегда переодеваюсь, когда сюда хожу, а не то выгонят. Ты в Мурманск?
И, не дожидаясь ответа, чтобы не спугнуть удачу, торопливо начал рассказывать.
…Если и болен был незнакомец, то старостью, а вот на умственные способности этого дата-сейфа она никак не повлияла. Он точно многое забыл. Кроме важного для него. Как все мы.
Шесть часов до поезда мы прожили бок о бок. Выходили подышать морозным воздухом и покурить. Пили фанту из автомата и ели мои домашние котлеты. Несколько раз Филипп засыпал на полуслове. Ненадолго, минут на семь-десять…