Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 25)
Дед Иоганн подстраховался не только именем, но и выгодным матримониальным актом, женив юного недоумка на литовской княжне. Та родила белокурых близнецов и умерла, чтобы не видеть, чем обернётся эксперимент.
У Отто появилось новое развлечение. Живая девочка и мальчишка. С девочкой он баловался в кабинете, а против мальчика строил военные укрепления. Скоро Грета стала его наложницей, а он – сын – ненавистным соперником. Если бы не внешний лоск и манеры, передаваемые из поколения в поколение, то этот дегенерат, с трудом сдерживающий хвост в узких штанах, был настоящим животным в человечьем обличье.
Менялись мизансцены мирового театра, в котором Пруссия-прима активно боролась за власть и увеличение территории влияния среди алчущих того же актёров сопредельных стран. Неудачные дубли сменялись удачными… Вся эта чехарда ярких, громыхающих доспехом событий проходила на фоне, исподволь переходившем из чёрного цвета в коричневый.
Австрийская экспансивная волна, захлестнувшая тысячи незрелых умов, жаждущих реванша за неудачу в Первой мировой, выпустила на волю демонов их подсознания. В ней наслаждаясь, купался Отто Зумпф. Тем более что в реальные волны военных операций его и близко не пустили бы. Когда когорта фюрера создавала мощнейший опорный пункт обороны на Земландском* полуострове, Отто, выбрасывая руку в приветственном жесте портрету Адольфа, щёлкал каблуками и выкрикивал профашистские лозунги в закрытом мужском клубе любителей охоты. На этом его война заканчивалась. Исполнивший гражданский долг помещик сытно обедал и в предвкушении плотских удовольствий возвращался в усадьбу.
Курт без желчи не мог вспоминать детство. Но от себя не убежишь.
В сумрачном коридоре перед массивной, обитой кожей дверью кабинета стоит, не решаясь войти, он – подросток. Бездумно считает золотые шляпки декоративных гвоздиков, пытаясь сдержать неровное дыхание. Худая кисть заметно дрожит.
– Курт, ну что же ты? Смелее, – глухо, будто со дна колодца, раздаётся зазывный голос отца.
Теперь нужно нажать на бронзовую ручку до щелчка, боком протиснуться внутрь, и окажешься на огромном ковре, разделяющем визитёра и двухтумбовый стол хозяина.
Игра началась. Так задумано: придать важности моменту для простодыр – ошеломить предмет издёвки.
Но Курту это всё равно. Кровь от крови Зумпф, он читал предков как книгу. И сейчас был занят спасением собственной шкуры.
По левую руку в глухой стене пылал камин. Над ним, перемигиваясь бусинами глаз, пернатые и меховые чучела трофеев изображали сцену охоты. Слева панорамное окно открывало вид на, кажется, бескрайние барские владения. Возле дома представленные роскошным парком, скрывавшим обширные заболоченные земли, – предмет головной боли, раздражения и огромных денежных вложений папаши…
Зумпфы титулованы, богаты и влиятельны. По наследству получали место в парламенте. Дед Курта курировал земельный кадастровый департамент и выбрал для большой семьи редкий в этих местах сухой плодоносный участок. Между заливом и рекой Лабой. Неподалёку от Полесска. С лугами и богатым зверьём лесом.
На всё это добро спокойно, как его безумный владелец на сгнивших в болотах невольников, их непокорных жинок и капризных дочек, смотрела двухэтажная усадьба, построенная из красного кирпича на века.
Замок умел хранить молчание. Правда, в то время в тех глухих местах это было напрасным предостережением. О мёртвых не волновались. Разве что осенней порой, в тоскливые времена, гадали на картах, гоняли по столу блюдце да щекотали нервы леденящим душу бредом местных колдунов, порождённым болотным газом, бормочущим заклятье над утопленниками.
Королевство, поражённое захватнической лихорадкой, не только плевало на забавы какого-то там юнкера из болот, но и на сами гидротехнические проблемы. Землеустройство и мирная жизнь бледной тенью плелись в обозе государства. Потому крепкий дом торчал едва не единственным целым зубом в гнилой челюсти Поморья.
«Откусить» что-то ещё для себя Отто был не в силах и безумную злость срывал на близких. Сынок Иоганна был точной копией отца. Но только внешне и на словах. Не работал ни дня. Своё призвание видел в том, чтобы не снимать ежовые рукавицы ни днём, ни на ночь. Держал в страхе рабочих, слуг и семью.
Он не мог бы объяснить бешенства, охватывающего его при виде сына. Курту недавно исполнилось двенадцать. Вот и сейчас. От этого пугала, одетого в форму гитлерюгенд, стоящего по стойке смирно напротив, нет никакого толка. Несмотря на неподвижный, выражающий преданность взгляд под косой чёлкой и плотно сжатые губы.
Не раз замеченное напряжение, выступавшее каплями пота на лбу и возле носа, готовое вот-вот повергнуть тщедушное тело в конвульсии припадка, отца только раздражало. «Слюнтяй», – думал и ошибался самодур, доверяя кому-то хихикающему в голове: «Что с него взять? С ним явно что-то не так».
Несколько бесконечных минут в комнате звенело молчание. Размышляя, не отводя пристального взгляда от сына, Отто одной рукой ласково поглаживал бок прильнувшей Греты. Та изображала кошку. Поднимала на отца взгляд, полный любви, и переводила пустой и холодный, как у кукол фрау Блюм, на братца-близнеца.
В такой момент думать о сестре Курт не мог. Он испытывал жгучую смесь ненависти и жалости: «К кому?! Дикость какая». Страх сковал шею, челюсти, дыхание, а беспорядочные мысли скакали: «Что на этот раз?! Птенец или кошка? Кошка… Нет, птенец».
– Подойди-ка ближе, маленький негодник. Ты должен научиться отвечать за свои проступки, – в голосе отдалённо громыхнул гром. – Должен? Отвечай! Господин Ланге пожаловался, что не может найти кота.
Оцепеневший Курт исподлобья следил за рукой, усыпанной веснушками, поросшей бесцветными волосами, безотчётно ползущей к едва обозначившейся груди Греты под пелериной платья. Он знал, что в такие моменты Бог занят более важными делами в других местах, а больше её никто не спасёт от бесчестья, а его – от порки.
Судьба в толстом велюровом халате с шалевым воротником медленно подняла колокольчик. Подержала, раздумывая, а после легонько потрясла. Стены коридоров разнесли позорную весть по дому. Мелодичный звон вырвался в приоткрытое окно и достиг заросшего диким волосом уха кучера Вальтера. Тот крякнул и глубже спрятал мякоть глаз под кустистыми бровями. Его широкая спина растворилась в тёмном проёме конюшни в направлении упряжи.
Осуждённый испытал такое облегчение, будто долго терпел нужду и наконец помочился. Никакая порка не сравнится с пыткой под чугунным пресс-папье барона.
Мальчик щёлкнул каблуками, вскинул руку в приветствии. По коридорам к выходу шёл неторопливо, пальцем вытянутой руки считая панели обивки. Уже знал, что старый Вальтер побьёт для отмазки слегка. Только один раз вытянет с плеча, чтоб герр Отто не заподозрил, а не то и места лишится.
Во дворе свернул к хозяйским постройкам. Испуганной, случайно перелетевшей изгородь пеструшке так поддал, что та, отчаянно кудахча, взлетела метра на полтора. В мелких окошках домика прислуги задёргались занавески.
Криво ухмыльнулся и, чтобы оттянуть унижение, резко свернул на дубовую аллею к реке.
Солнечные лучи сеялись сквозь листву, покрывая всё вокруг пятнами света. Здесь лето было как лето. Жаркое, хмельное от неугомонного щебета в густых шевелюрах крон. Юркие птицы перебегали дорогу прямо под ногами. Губы непроизвольно растягивались в улыбку от такой беспечности. Курт не мог надышаться свободой. «Вот подохнет герр Отто, и всё имение станет таким же, как эта аллея».
Почувствовав острый запах аира и прибрежных трав, помчался к реке. На ходу скинул рубашку, майку, шорты и голышом, не глядя куда, нырнул. Вода цвета грязного стекла вытолкнула тощее тело на поверхность. Он считал облака, искал похожие на людей и нелюдей, пока километра полтора ниже по течению не вспомнил про Вальтера.
Выбрался на берег и медленно побрёл назад за одеждой. В кустах бузины неподалёку кто-то ахнул, и всё стихло. Курт плевать хотел на очевидцев. Голым прошёл бы и перед кирхой. Всё равно Тот занят и не заметит. А люди ничего не значат.
Конюх пихнул рукояткой плети в сумрак амбара, к перевязи. Парень перекинул руки через бревно и повис на них в ожидании первого удара. Удара не последовало.
Мужик пытался справиться с охватившей его жалостью при виде выступивших рёбер под тонкой кожей на спине пацана. «И за что господин так гневается? Все хулиганили в детстве по мелочи. Этого же соплёй перешибёшь…»
– Одевайся, скажешь, не нашёл меня, – хмуро приказал старик.
– Бей, зараза! – закричал мальчишка. – Иначе Отто сам тебя высечет.
– Ну, получи тогда.
Кучер стегнул пару раз слегка и один сильно, с оттяжкой.
Курт отключился и упал в опилки.
– Матерь Божья, нешто забил мальчишку? – Вальтер схватил ведро с водой и окатил тело.
– Дурак! – заорал оживший барчук. Вскочил и выбежал во двор.
Он жалел только об одном, что до сих пор не украл «люгер» из сейфа папаши. Но скоро исправит свою ошибку, и тогда всем мало не покажется. Свернул в направлении реки и, несмотря на накрапывающий дождик, не изменил маршрут. «Лучше заболеть и помереть, чем такое унижение». Похожий на богомола, замер голый на берегу, рисуя воспалённым воображением грандиозный и кровавый план мести.