Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 27)
Дети сидели на бровке вдоль путей, как галки на проводах. Каждому дали кружку молока и толстый ломоть ещё тёплого хлеба.
Спиной к вагону стоял военный в коричневой гимнастёрке и синих галифе. Он смотрел за порядком. Через несколько минут крикнул, что осталось совсем немного проехать:
– Потерпите, братцы! – и приказал: – По вагонам!
И вот последняя ночь в дороге. Прошёл слух, что до полудня они будут на месте. Никто не спал из-за страха проехать неизвестно куда мимо своего дома.
«Когда спишь, голода не чувствуешь». А теперь он царил в темноте. Кто-то стонал и дёргался, а после ненадолго затихал. Дита припрятала за пазухой корку, но боялась пошевелиться, чтобы достать, – отнимут.
Очнулась от тишины. Вагон не качало. Снаружи неясные обрывки родной речи. Когда дверь отъехала, дети увидели на косогоре группу взрослых. Женщин и нескольких мужчин. Один белобрысый выглядел как переодетый надзиратель без плётки. Когда он улыбнулся, Дита потеряла сознание. Человек легко сбежал с насыпи. Никто за ним не последовал и не видел, как носком сапога чиновник ткнул девчушку в бок. Та открыла глаза, и на Курта посмотрели две большие взъерошенные печальные птицы.
Мужчина вздрогнул, быстро вернулся к своим, чтобы громко поздороваться и представиться опекуном детских домов, в которых предстоит жить и учиться вновь прибывшим. Познакомил с учителями и воспитателями. Со словами «Добро пожаловать домой» их вывели, посадили на телеги и повезли в город. Диту Курт забрал к себе. Она стала его наложницей, любовью и пленницей на всю жизнь.
После того, как её отмыли, выдали одежду и форму, вывели вшей (пришлось остричь отросшие кудри налысо) – поселили в маленькой комнате. Два раза в день девчушка ела с прислугой в кухне и решила, что Боженька её рассмотрел на земле и забрал в рай. Через месяц господин попросил маленькую служанку сделать ванну для ног. С того дня Дита узнала, что рассмотрел её не Бог, а дьявол. Но скоро стало всё равно, подобное ей было не в диковину. Тронутый порчей мозг хозяина только с ней мог испытать разрядку.
«Маленькая жидовочка», как он называл девочку за кудри цвета воронова крыла и непроницаемые омуты глаз в пол-лица, была деликатесным блюдом на вечеринках клуба охотников в усадьбе. Курт порой диву давался терпению и невероятной преданности своей пленницы. Он и представить не мог, что малышке довелось пережить. Такое, что живому человеку даже знать не положено.
Дочь еврейского парикмахера из Лиды, Дита Цильман попала в концлагерь «Киндерхайм». Когда её голодные родители отрабатывали трудовую повинность неподалёку, в лагере Хохенбрух – возводили дамбы и рыли каналы, – в «Киндерхайме» на детях испытывали ген подавления потенциального сопротивления.
В Шлёсе она помогала на кухне, по хозяйству, а когда подросла, стала экономкой. По делам могла оказаться в парке, посмотреть на цветы, деревья, небо, послушать птиц, и её регулярно кормили.
«Всё-таки у онкеля не травили газом и не сжигали, – думала поначалу. – Это справедливо, что когда малышня изнашивалась и вырастала, то попадала в утиль или гнила в болотах. Мне просто повезло больше всех, раз господин выбрал меня хранить самые тёмные свои тайны. Спасибо, что не прогнал», – думала позже.
Без сомнений привозила малышек для забав. Отбирала самых выносливых. Смирилась со своей судьбой и служила старому педофилу. Когда забеременела и у неё забрали новорождённую, не противилась. На что ей ребёнок, которого она не прокормит, у которого, как и у неё, нет жилья, денег и документов. Пусть лучше о девочке позаботится господин… Ей до поры не было понятно, что сама стала частью тьмы.
Со временем Дита не чая взяла над хозяином такую власть, что он начал бояться эту «ведьму», хоть и не признался бы под дулом пистолета. «Никто не знает, какие мысли к ней приходят по ночам», – пугал себя стареющий барон.
К тому времени ход мыслей экономки действительно изменился, но женщина прослужила в усадьбе до событий, покончивших с мужским родом Зумпфов…
Люди окрест считали её дикой, а привычку плавать у мельницы до самых холодов чуть ли не ведьминым таинством.
Ещё до рассвета старый егерь обошёл приличный кусок перелеска. Проверил, не порушены ли ловушки. На неделе герр Зумпф назначил охоту на медвежьем острове, неподалёку от мельницы.
Луч солнца пробился сквозь кружево листвы и прицельно стрельнул в глаз, выбив слезу. Лесник встрепенулся. Пора! Споро и бесшумно спустился к реке: лишь верхушки густых кустов предупреждали живность о его перемещении.
Вскоре загремело мельничное колесо и звук падающей воды заглушил все другие. Мужчина подобрался к берегу в том месте, где вода, успокоившись, образовала тёмную заводь, заросшую по краям кувшинками и высокими шапками осоки. Над цветками висели стрекозы.
С завидным постоянством и терпением, сложившимся в привычку, он приходил к ставку, чтобы полюбоваться Дитой. Изредка ему везло.
Сегодня она уже была здесь. Его невенчанная жена. Лежала на спине и глядела перед собой. Чёткий профиль выделялся на фоне противоположного берега. Абсолютно расслабленное нагое тело под высоким куполом неба в гулких звуках плеска воды и птичьего клёкота напоминало древний культ жертвоприношения.
Так неподвижна была картина, что соглядатай успевал в очередной раз представить не только их обжигающую до сих пор близость, а всю свою жизнь в поместье.
Так печально волновала лесника Дита, когда, хватаясь за кусты тальника, выбиралась на берег, что Филипп зажмуривался и слушал глухой стук измученного сердца.
Его, как живые, плотно обступали тени из прошлого. Её юность и его молодость встретились в страшной неволе.
Мужчины семьи Вилкасов от поколения к поколению лесниками служили на землях поморских богачей. Жили на хуторе Линкунене. Расторопный Иоганн быстро прибрал к рукам удачливых лесовиков, заключив с семьёй бессрочный договор на службу и добычу дичи в его угодьях. Даже платил немного за работу, чтобы никто не перекупил. Главы семей и старшие сыновья освобождались от военной службы.
Филипп застал Отто незадолго до смерти и всю жизнь проработал в имении при Курте.
В те времена лошади и охота для помещика были главным развлечением. За исключением дурака Отто, разорившего коневодство отца. У Курта остались конюшни и несколько лошадей. Чтобы поддержать статус, тот участвовал в традиционных скачках, но показывал средние результаты. Кроме бывшего жокея Гурия животными никто всерьёз не занимался.
Курт ненавидел всё, что любил Отто. Кроме одного исключения. Он терпел егеря, потому что тому не было равных.
Был случай, Филипп два года пас лежбище косолапого. Когда мишка второй раз выбрал яму от вырванной штормовым ветром матёрой ели, как раз под откосом, поросшим густым осиновым и берёзовым молодняком, Вилкас пришёл к барину с доброй вестью:
– Герр Зумпф, потапыч залёг. Теперь недели две будем ждать. Сначала чтобы снег и кустарник сформировали холм. После мелкие грызуны наследят, и берлога станет частью рельефа. А тогда собирайте господ из «Вальдшнепа» на собор. В моей своре сейчас самые натасканные и выносливые псы.
Охота прошла как по маслу. Топтуна завалили. Одну легавую с перебитым хребтом Курт пристрелил сам.
На белоснежном фоне зимнего леса привстали на колено двенадцать членов клуба. Мужчины, подняв карабины, триумфально улыбались снимавшему. Перед ними лежала туша, от которой ещё шёл пар. Но плёнка не смогла запечатлеть этот сладострастный момент.
Сказать, что они закатили пир, – ничего не сказать. Одуревшая от возбуждения, накачанная пивом компания забузила. Раздались выкрики, что в привычную программу «пир-девочки» следует немедленно внести изменения. Охотники потребовали зрелищ.
Курт тогда был молодым и опасным авантюристом с неизменной кривой ухмылкой. Он посмотрел на егеря, неожиданно весело подмигнул ему и вызвал служанку Диту. Распоясавшиеся пьянчужки напялили на неё кружевную накидку с подушки, на него – шляпу и тут же в кабинете сымпровизировали свадьбу. Девочке было восемнадцать, Филиппу – тридцать. Скоты провели пару вокруг уставленного трофейными кубками стола с медвежьей лапой в центре. Хозяин окунул палец в кровь животного и намазал на лбу «жениха» и «невесты» свастику.
Под бешеный ор, хлопки, улюлюканье и щёлканье фотоаппарата достойные граждане общины заставили «брачующихся» совокупиться прямо на ковре. Из жалости к девушке и чтобы безумие поскорее закончилось, Филипп сделал своё дело быстро, как петух. Их освистали и пинками выгнали прочь. А вскоре за дверью раздались мужские стоны и детский плач. Разогрев прошёл на ура, и оргия продолжалась до рассвета.
После того случая, когда работник изредка приходил в кабинет с докладом, его взгляд неизменно упирался в томик небольшого формата с фотографией членов клуба и заваленного медведя на обложке.
К тому времени Вилкас давно смирился с судьбой холопа, но девушку жалел. Ему неведомо было, что Дита понесла и в срок родила девочку. Что в четыре года малышка Ева стала частой гостьей в кабинете барона, с семи жила в смежной с помещиком комнате, а несколько лет спустя случай позволил матери и дочери на миг вспомнить, кто они друг другу.
Слабый человек подумает: «Лучше бы этого вовсе не произошло». Но у жизни свой расклад…