Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 29)
«Мы с тобой пока поживём тут, хорошо? Ты окрепнешь, научишься охотиться и сдирать шкуру со зверей». В отделении Ева баюкала свою детку ещё полгода.
Ранней весной, в соответствии с внутренним планом, она пробиралась в лесной чаще на шумный звук ручья. Очнулась с капканом на ноге. Щиколотка распухла – не понять, сломаны кости или нет. Ева боялась пошевелиться. Утром её нашёл Филипп.
Впервые он был настойчив. Напомнил хозяину про безупречную службу… и Курт ошибся второй раз. Шкала его жизни окрасилась в красный цвет. Дело беглянки поручили уладить Вилену. По протекции из КГБ Еву отдали на попечение Вилкаса. С условием, что она возьмёт его фамилию и в Шлёсе о ней больше никто ничего не услышит.
Много лет прошло, память аккуратно суровыми нитками заштопала эпизод глумления над слугами. Егерь с тех пор не раз доказывал свою безусловную преданность. Курт это по-своему ценил и, чтобы закрепить сделку об опекунстве обязательством, разрешил Филиппу пользоваться стареньким «Восходом». Леснику уже стало трудно управляться на обширных господских владениях.
Вместе с Евой и несведущим Филиппом наша история после тяжёлого подъёма достигла перевала и отдыхала, пока у девушки заживала трещина на лодыжке и оттаивала, мнилось леснику, потихоньку душа.
Почти два года в горнице у старого охотника светло. То ли от яркого солнышка, то ли от тихого счастья, занявшего топчан хозяина. Сам он обшил досками сарайчик во дворе и, как верный пёс, караулил самое летучее ощущение на земле.
Он всегда знал о судьбе девочек из приютов, пусть его и близко не подпускали к усадьбе во время вечеринок. Поделать только с этим ничего не мог. Подневольный, одним словом. И теперь радовался душой, что хотя бы одну удалось спасти.
Мужик и так-то содержал хутор в порядке и чистоте (надеялся встретиться с Дитой), а в последнее время вообще превратился в матушку Гусыню: водил подопечную пострелять куропаток… рыбку половить… козу завёл, чтобы молочко свежее… То берёзовым соком угостит, а то – слыханное ли дело – пирожков с ягодами напечёт.
Ева не благодарила и ничего не ела, пока старик не поставит миску для малютки. «Та отчего-то вовсе не росла».
Филипп умилялся такой чудинке. Попробовал однажды куклу помыть, уж больно замурзанная стала, но девушка, шипя и брызгая слюной, как кошка, защищающая потомство, набросилась на своего спасителя. Лесник, занятый работой, не придал этому значения.
К третьей весне у Евы осталась небольшая хромота. «Самую малость я заплатила взамен отпущенных грехов», – думала иногда бедняга.
В лучшие свои дни наводила порядок в холостяцкой конуре охотника. Управлялась с козой, косила траву на сено. Сушила ягоды и грибы. Варила еду, чинила одежду.
Вместе ездили проверять силки. Вскоре Ева научилась управлять нехитрой железкой и в дальние пределы ездила одна.
В трудные дни шила на продажу тряпичных кукол. Недоделанных их не брали. И нянчила «свою малютку». В доме играла заезженная пластинка: «Мама-мама-мама». Неуловимо менялось отношение к отцу.
В такие периоды Филипп осторожно, как на охоте подбирался к зверю, входил в её комнату. Но врасплох не застал ни разу. В руке девушки прежде вопроса «Ты кто?!» оказывался нож. Старик с горечью признал, что с Евой беда, и теперь следил, чтобы жиличка не навредила себе и не покидала дом.
В весенний гон барон позвал егеря обсудить предстоящую охоту. Составили план. Где поставить заслоны и ловушки. Расстановку людей и транспортировку трофеев.
Спускаясь с крыльца и надевая кепку, егерь заметил Стася, болтающего с кем-то за зелёной изгородью. Дома Филиппа встретила смирная Ева. Они пообедали, егерь поблагодарил и, глядя в безумные глаза напротив, спросил прямо:
– О чём говорили?
Ева не стала отпираться, не подняв глаз, широко улыбнулась и муркнула:
– Уже договорились. Не беспокойся.
Филипп вскочил – и плечо обожгла острая боль. Он едва успел перехватить руку, занесённую для добивания. На него оскалилась дохлая кошка.
Закапала кровь из раны, старик проследил взгляд девушки: несколько капель упало на тарелку и на старую фотографию под ней.
Пока неловко перевязывал полотенцем рану, Ева убежала. Егерь забрал фото и вышел на крыльцо к свету. До вечера сидел в кресле-качалке на веранде: размышлял над снимком и поджидал остывшую девчонку.
Карточка была затёртая и почти выцвела. Снимали полароидом в лесу – видны объеденные временем стволы деревьев. В центре вроде воронка от взрыва. Несколько призрачных фигур рядом. Левее – белое размытое пятно. Ближе к нижнему краю можно рассмотреть рукоятку лопаты на земляной насыпи. В этом месте изображение почётче… «Откуда это у Евы?»
Вспомнился недавний разговор у плетня. «Наверное, он и передал. Для чего?»
Охотник повертел картинку и так и сяк – ни надписи, и на ум ничего не идёт. Вдруг вспомнил – это место на торфянике. «Совсем рядом с мельницей», – мужик внутренне напрягся и отчего-то затревожился.
В этот раз Ева долго где-то отсиживалась. Филипп услышал, как хлопнула задняя дверь – слава богу, вернулась. Вот и хорошо. Теперь нужно дождаться, чтобы сама заговорила.
Она вошла умытая. Влажные кудри высоко закрепила гребнем. Счастливая и расслабленная встала перед ним босая. В чистой рубахе и штанах.
Тревога усилилась, уши заложило. Видно, он побледнел, потому что девушка быстро вышла и вернулась с бутылкой самогона. Посмотрела, что небольшой, но глубокий порез начал затягиваться, наклеила полоску пластыря, расшевелила угли в печке и деловито застучала крышками кастрюль. Скоро они молча, как старая пара, исчерпавшая вопросы, без суеты поели.
– Дед, он ждёт в сторожке, ты не забыл про уговор? – будничным тоном спросила хозяйка.
За грудиной разгоралось пламя. Превозмогая страх, Филипп прошептал с надеждой:
– Ты откуда знаешь? Стась сказал?
Девушка засмеялась.
– Да не волнуйся ты так. Он и привёл онкеля.
– А тебе что за дело?.. – не договорив, старик сорвался с места, забрал из железного ящика карабин и вышел во двор.
Несколько минут подождал, пока не перестало бухать в груди сердце. Подышал настоянным на ветреной весне воздухом и пошагал в сторону охотничьей заимки.
До места по прямой через болото Филипп мог дойти с закрытыми глазами за полчаса. Но сегодня тело и обострённые чувства не были в согласии. Всё ему казалось, слишком уж медленно продвигался, будто во сне: когда хочешь бежать, а не можешь.
Мужчина хоть и состарился, но оставался всё ещё крепким. Громко, с чавканьем и вонью зыбун отпускал кирзачи. Открытые «окна», не мытые века, покрытые белёсой плёнкой, как глаз бельмом, приглашали в провальные чертоги.
Сейчас трясина бормотала откровение, и он, впервые сравнив, понял, что живёт в окружении людей, угодивших в топь на этой земле. Зумпфы, «вальдшнеповцы», Дита, Ева, переселенцы, сироты… – все сами стали болотом.
«И я. Ну, кажется, изучил его вдоль и поперёк. Только-только почувствовал свободу, пошевелился в надежде отряхнуться от плена – тут же увяз ещё глубже. Оно, как живое, медленно засасывает, и нет дна у этого чудовища… Всё меньше смазанный кусок неба над головой…»
Курт так устал. Пару раз они с Карим выходили на болото пострелять. И глаз его не подвёл, и руки ещё держат карабин. А всё не в радость. Один пёс это понимает и не отходит от хозяина ни на шаг. Старик потрепал собаку по шёлковой голове. Он не заметил, как задремал.
«Дита, – бормотал в полудрёме. – Приди, утешь меня, дрянная девчонка, как ты одна можешь…»
Очарованный, замер, когда в помещение скользнул бесплотный призрак. Над головой нависла чёрная грива.
– Не-ет! Не так, сука! – Курт завизжал от страха, закашлялся и очнулся.
Мокрый ворот рубахи перетянул шею – не вздохнуть. Барахтаясь, высвободился из удавки. Его трясло, изо рта потекла слюна. Старик не увидел сверкнувшей молнии. Дряхлое тело пронизала нестерпимая боль, и оскоплённый Курт Зумпф пошёл занимать очередь в Чистилище.
Из распахнутой двери сторожки навстречу вылетела и застрекотала любопытная сорока, через оконный проём бесшумно скользнул полоз. С тяжёлым сердцем егерь вошёл.
Рядом с телом сидел Карий. Курт ещё дышал. Маска смерти не успела запечатать его уста. Вместе с розовыми пузырями из кривого рта вылетел хрип:
– Е-ева… воя.
Ниже пояса старик был одет в кровь. Её здесь слишком много. На полу. Брызги на стене и на потолке.
Егерь свистнул собаке, прижал дверь лопатой и, вывернув ужин на черничник, сначала затоптал все посторонние мужские и женские следы, а после поспешил на хутор. Евы дома не было, но «Восход» стоял в сарае.
В отделении милиции с ним разговаривал младший лейтенант Валерий Пильняк. Валера принял заявление, и вдвоём они вернулись на место происшествия.
В заимку дознаватель Филиппа не пустил. Быстро вынырнул оттуда белее мела и выплюнул:
– Вилкас, он там день или два, ему звери отъели лицо и, ну… и то самое!
– Надо Вилену и Эльзе сообщить, – мрачно напомнил егерь.
– Да-да! Без подробностей, – затарахтел ошарашенный парень. – Я сначала Михеичу и, думаю, Дите… Такие дела!.. Ёшкин кот!
Лейтенант впереди лесника продирался в кустах в сторону посёлка. Так шустро, но ни разу, к счастью, не влетел в «окно». Чему был рад запыхавшийся Филипп.
Надо сказать, что личный состав отделения милиции поселкового участка до того момента волновали две вещи: вовремя сданные отчёты и соответствие или лучше опережение (ну а как же, цифры-то подаём ударные!) суммы вознаграждения.