Ирина Галыш – Сграффито. Избранное (страница 20)
Одного бандит, из его речи я не сомневался, не мог знать. Он и представить не мог, что наши планы совпадают почти идеально до места, где нам предстояло расстаться…»
Здесь запись прерывалась, чтобы продолжиться через несколько кое-как оборванных листков…
Всё европейское побережье окутал туман. Где-то между небом и землёй качался, пропадая, едва видимый топовый. Седой хмурый лоцман, не вынимая трубку изо рта, гипнотизировал бурую волну. Казалось, взглядом ощупывал сало её тяжёлого тела. Наконец, буркнув в пространство перед собой: Put down! и luck! – оторвал взгляд от воды и направился к шлюпке, чтобы уже шершавой ладонью погладить вожделенный влажный бок и вывести суда на надёжную глубину.
Пять кораблей вышли из гавани Роттердама в полном неведенье своей дальнейшей судьбы. Оставили позади разочарованных охотников Ганзы. Теперь, без согласия между собой, тем не на кого было свалить зашедшие в тупик договорённости. И страны были вынуждены вернуться в прежние безрадостные времена, когда проходило полгода и дольше в ожидании подходящего случайного транспорта с грузом. В тумане сомнения и безнадёжности остались их политические амбиции: увеличение территорий и казны. Паук войны насторожился – не начал ли кто подёргивать нити захвата…
Именитые дворы, их крепости и дворцы замерли позади в тумане разобщённости. Эпоха децентрализации под тяжестью крупного землевладения тонула в вековом тумане…
И в такой беспросветной мгле ни единой душе не было дела до безумца в одиноко торчавшей гнилым зубом башне замка герцогов Нассау. Там в небытие, подобно веку, уходил последний прямой наследник Зеф.
В краткие периоды угасающего сознания, сидя на полу и теребя рубаху руками в зашитых рукавах, тучное подобие человека монотонно бубнило:
– Я не могу снять эту чёртову маску, чтобы выезжать… Терплю сморщенные, беззубые, слюнявые рты старух. И мне нет ещё сорока…
Жалоба перерастала в крик ярости:
– Ненавижу! Ненавижу тебя, потаскуха! Приди, и я руками разорву твоё поганое чрево. Чтобы никогда не смогла меня родить… Родить и не давать мне того, чего больше всего на свете вожделею. Будь проклята, проклята, проклята! Сдохни, достославная Лизбет!
Дикий хохот обрывали конвульсии.
Вечером, перед тем как загорится первая звезда, открывалась бойница, выпускавшая из каземата пары зловония и ярости. Лютое зверьё в окрестных лесах пугал гнусавый человеческий вой.
Флотилия Красавчика весь путь до Дувра – порта приписки капера Дункана Булла – слепо повиновалась приказам англичанина. Один Слип проявлял обычную для него расторопность. Казалось, сразу в нескольких местах его видели, и могли поклясться в том, несколько человек. Но если бы кто-то озаботился передвижениями боцмана, то чаще всего мог бы встретить помощника капитана на камбузе. Там, у защищённой намертво от качки плиты, орудовал топором и поварёшкой Мунт. С тех пор, как Красавчик стал капитаном «Чёрной звезды».
Помощник шкипера вёл себя озабоченно и деловито. В который раз кок должен был ему доложить, что подадут к столу командующего состава. Какие продукты есть в наличии и какими требуется запастись по приходе? Как Мунт следит за состоянием съестных припасов? Заодно, чтобы разрядить обстановку и не получить от раздражённого кашевара по голове черпаком, сообщал, что трюмные крысы не отдыхают, помпа работает бесперебойно и припасам пока ничего не грозит.
Ничего не подозревающий Мунт просто терпел старшего по званию. Но от его внимания не ускользнуло особое любопытство боцмана по отношению к Урбо – Гутти.
Несмотря на запрет, Слипа как магнитом тянуло к баталеру. Тому выделили отдельный котёл, в котором порой кипела вонючая кирпичного цвета густая жидкость, а то варился отвар из трав. Полки одной стены в каморке кока заполнялись бутылками с плотно притёртыми пробками. Мешки, что монах привёз с собой, хранились здесь же. Ночами Урбо спал на них, а днём носил тяжёлый ключ от каморки на поясе.
У боцмана чесались руки и язык, но он помнил приказ Красавчика и чертыхался про себя. Но, как и предполагал, очень скоро нашёл общий язык с простаком Мунтом. Их сблизили картины деревенского детства. Слип расписывал прелесть предрассветной рыбалки, Мунт, вторя, вспоминал покосы и заготовку дров. В редкие свободные минуты мужчины болтали и смеялись, словно не удав и кролик, а свояки в гостях.
Хитрый Слип обрабатывал кока. Презирая простодыру в душе, то якобы беззлобно подначивал: «Ты ж не мужик, а шавка и подсирала кэптена»; то вдруг возвышал до главного на корабле, от кого зависели жизни морских бродяг. Давил на больную мозоль всякого нищего: «Ты достоин большей доли от награбленного, а не подачек сира-шкипера…»
Однако хоть и прост был Мунт, но преданность – единственный грех его – не был известен провокатору. И поскольку Слип не ведал о слабости кашевара, то и проглотить его никак не удавалось.
После того, как помощник капитана поведал матросам, какой тайной владеет монашек, команда перестала коситься на Рябого. Чудес не ждали, но каждый надеялся: чем чёрт не шутит, а вдруг и правда им в кои-то веки повезёт с харчами… Каждый под завязку был занят повседневной тяжёлой работой, после вахты валились с ног.
Эйв с Гутрун не встречались, пока корабли не пристали в Дувре, где Дункану нужно было отметиться. Баталер передал кэптену список предметов и вещей, необходимых для камбуза. Тонкие медные листы, дубовые брёвна, пакля, куски смолы, болты для навеса… и многое ещё. Список был длинным и требовал внимания и времени.
Шкипер дал указание боцману с помощниками отправиться в портовые склады. К возвращению Булла на борт подняли самое необходимое. Мунт и Урбо налегке сходили на рынок. Возвращались с тяжёлыми мешками за плечами и с грузчиками, катившими впереди себя бочки.
Как только отдали швартовы и караван ушёл в сторону порта Фауэй, напряжение от сборов частью спало, и короткая встреча разбередила желание принца во что бы то ни стало оказаться наедине с любимой. И настолько же сильное стремление избежать встречи. Он боялся узнать, через какие муки по его вине прошла девушка.
Гутрун запретила себе даже думать о своём спасителе. Обманывала себя, что лишь безмерно благодарна ему. Без конца уверялась, что отпущенный век проведёт в одиночестве. «Его любви я не достойна после того, как была настолько глупа и высокомерна, чтобы отдаться безумцу по прихоти отца».
Здесь, в море, она испытывала непередаваемое чувство свободы. Всё равно что ларус гипербореус, чайка, присевшая на леер «Чёрной звезды» отдохнуть и равнодушно поглядывавшая на седую лохматую стихию, вознамерившуюся потопить каждый корабль.
При случайной встрече с капитаном Гут опускала голову и торопилась убраться прочь.
Эйвинд, не привыкший к новому облику возлюбленной, всякий раз вздрагивал от неожиданности.
Полотняная рубаха, порты, едва прикрывавшие грязные икры, огромные башмаки – всё болталось на её костлявом теле, как на вешалке. Бритая голова с заплатой седины на темени, грубый рубец на глазу и изрытое оспой лицо вызывали сострадание такой силы, что он перестал спать. От прежней красавицы остались красивые руки с тонкими пальцами и нежный голос, который она скрывала.
И как же в это самое время потешался над ними осведомлённый Слип: «Ясен пень, почему вельможа растерял мужскую силу. Лучше есть „собачье пирожное“ в темноте, чем спать с такой уродиной. Брр!»…
Порт Фауэй – английский близнец Борнхольма – кишел корсарами. Под ледяными зимними дождями в короткой передышке перед новой охотой кто-то отрывался со шлюхами, кто-то в кости проигрывал награбленное, кто-то, наливаясь ромом в трактире, не просыхал, кто-то искал драки, чтобы выплеснуть злобу, а кто-то – новую посудину.
В отличие от своего северного братца – Борнхольма, британское прибежище форбанов населяли также и королевские каперы. Островное государство задыхалось в экономической блокаде по вине морских грабителей всех мастей. Торговые пути были перекрыты, и король издал указ, что любой честный дворянин может грабить корабли недружественных стран. Узаконив таким образом повальное пиратство. Потому что последним сразу стало плевать на закон и королей. Грабили любого, у кого кусок пожирнее, в том числе и своих.
В таких условиях большинство мирных граждан переживало голод и холод, тогда как в маленьком корнуолльском порту можно было раздобыть всё, что угодно твоей душе. Наши путешественники подновили днища, трюмы и такелаж. Чтобы разместить животных, убрали часть надстроек и пушечных портов. Каждый корабль, согласно размерам и количеству команды, получил дубовую ёмкость, оббитую изнутри тонкими медными листами, для воды.
Гутрун проверила короба с хлебом и бочки с солониной. Мунт и юнга помогали ей. Галеты, так гордо называли мореходы твёрдые, будто каменные, сухари, можно было сохранить. Их, пока ещё не основательно поражённые личинками долгоносика, размочили и снова запекли.
Жадный Слип в Роттердаме не послушал Мунта, и на борт одного когга подняли два ласта муки сомнительного качества, как оказалось, со спорыньёй*. Через неделю двое из команды затеяли драку, и дело закончилось массовой резнёй. Погибли шесть человек. Двое выпрыгнули за борт. Раненые матросы кричали, бормотали и отбивались в бреду от полчищ муравьёв, от тащившего в пучину дьявола в обличье огромного спрута, от набрасывавшихся змей… Всю эту муку пришлось выкинуть за борт и заменить.