Ирина Галыш – Omnia mea (страница 19)

«Дворянское отродье и проныра, я знаю, кто ты и сколько на самом деле стоишь. Знаю, кто твой баталер, хм!.., но у меня свой товар залежался. Обменяемся у грузовых складов, если не хочешь вечером пятницы со своей подружкой висеть вниз головой на городской площади. На глазах дамы Лизбет и Зефа. Последний, смекаю, будет бесконечно рад».

Я заставил себя не думать, откуда незнакомец узнал о нас. Порт по обыкновению, как крысами, кишел шпиками. Но до поры, когда, как на бирже, ставки возрастали до предела, я мог чувствовать себя относительно спокойно. Видно, предательство было делом рук кого-то из команды.

Доверившись судьбе, я пошёл. В тени деревянных построек меня поджидал Рыжий Булл. Так назвался худой и лысый урод с длинными клешнями. По его словам, он был капитаном английского военного судна, и по службе должен был найти меня, чтобы сдать властям. Я не поверил. Благородства, судя по письму, в нём не водилось. Это вскоре подтвердилось.

Рыжий больше не упоминал о преследователях, а предложил сделку: мол, у меня есть оснащённые для дальнего плаванья корабли, у него – стопудовый план разбогатеть. Мы идём в его Корнуолл, в порт Фауэй. Там наполняем трюмы водой и съестным, и его галеон «Пять портов» ведёт флотилию вблизи берегов Африки до Мадагаскара. Этот английский капер пару раз ходил по маршруту с португальским капитаном за душистыми маслами для королевы. Знал течения, зоны пассатов, штиля и прибрежных ветров. Рыжий Бык дерзко и крепко ухватил меня за самое уязвимое место.

Одного бандит, из его речи я не сомневался, не мог знать. Он и представить не мог, что наши планы совпадают почти идеально до места, где нам предстояло расстаться…»

Здесь запись прерывалась, чтобы продолжиться через несколько кое-как оборванных листков…

Глава 11

Всё европейское побережье окутал туман. Где-то между небом и землёй качался, пропадая, едва видимый топовый. Седой хмурый лоцман, не вынимая трубку изо рта, гипнотизировал бурую волну. Казалось, взглядом ощупывал сало её тяжёлого тела. Наконец, буркнув в пространство перед собой: «Put down! и luck!» оторвал взгляд от воды и направился к шлюпке, чтобы уже шершавой ладонью погладить вожделенный влажный бок и вывести суда на надёжную глубину.

Пять кораблей вышли из гавани Роттердама в полном неведенье своей дальнейшей судьбы. Оставили позади разочарованных охотников Ганзы. Теперь, без согласия между собой, тем не на кого было свалить зашедшие в тупик договорённости. И страны были вынуждены вернуться в прежние безрадостные времена, когда проходило полгода и дольше в ожидании подходящего случайного транспорта с грузом. В тумане сомнения и безнадёжности остались их политические амбиции: увеличение территорий и казны. Паук войны насторожился – не начал ли кто подёргивать нити захвата…

Именитые дворы, их крепости и дворцы замерли позади в тумане разобщённости. Эпоха децентрализации под тяжестью крупного землевладения тонула в вековом тумане…

И в такой беспросветной мгле ни единой душе не было дела до безумца в одиноко торчавшей гнилым зубом башне замка герцогов Нассау. Там в небытие, подобно веку, уходил последний прямой наследник Зеф.

Неделю спустя после исчезновения Гутрун супруг вёл себя, как помешанный. Ходил в секретную комнату, заглядывал в глазок и, замерев, чего-то ждал. Не дождавшись, уходил в супружескую спальню и крушил там всё. Герцогиня была вынуждена отпустить сына в бордель после того, как здоровяк обрушил дубовые перекладины, поддерживающие балдахин. Только случайность спасла его от переломов. Но не нос. Через полгода дом Нассау объявил о сердечной болезни наследника, что было недалеко от истины. Однако, Зефа содержали в крепостной башне на замке. Один раз в неделю, чтобы убрать нечистоты в комнате, приковывали кандалами к стене. Вино и мясо на подносе служка вилами просовывал в щель под дверью.

Вечером, перед тем как загорится первая звезда, открывалась бойница для проветривания. И тогда зверьё в окрестных лесах пугал гнусавый вой.

В краткие периоды угасающего сознания, сидя на полу и теребя рубаху руками в зашитых рукавах, тучное подобие человека монотонно бубнило: «Я не могу снять эту чёртову маску, чтобы выезжать… Терплю сморщенные, беззубые, слюнявые рты старух. И мне нет ещё сорока…»

Жалоба перерастала в крик ярости: «Ненавижу! Ненавижу тебя, потаскуха! Приди и я руками разорву твоё поганое чрево. Чтобы никогда не смогла меня родить… Родить и не давать мне того, чего больше всего на свете вожделею. Будь проклята, проклята, проклята! Сдохни, достославная Лизбет!» Дикий хохот обрывали конвульсии.

Флотилия Красавчика весь путь до Дувра – порта приписки капера Дункана Булла слепо повиновалась приказам англичанина. Один Слип проявлял обычную для него расторопность. Казалось, сразу в нескольких местах его видели, и могли поклясться в том, несколько человек. Но если бы кто-то озаботился передвижениями боцмана, то чаще всего мог бы встретить помощника капитана на камбузе. Там, у защищённой намертво от качки плиты, орудовал топором и поварёшкой Мунт. С тех пор, как Красавчик стал капитаном «Чёрной Звезды».

Помощник шкипера вёл себя озабоченно и деловито. В который раз кок должен был ему доложить, что подадут к столу командующего состава. Какие продукты есть в наличии и какими требуется запастись по приходе? Как Мунт следит за состоянием съестных припасов? Заодно, чтобы разрядить обстановку и не получить от раздражённого кашевара по голове черпаком, сообщал, что трюмные крысы не отдыхают, помпа работает бесперебойно, и припасам пока ничего не грозит.

Ничего не подозревающий Мунт просто терпел старшего по званию. Но от его внимания не ускользнуло особое любопытство боцмана по отношению к Урбо – Гутти.

Не смотря на запрет Слипа, как магнитом, тянуло к баталеру. Тому выделили отдельный котёл, в котором порой кипела вонючая, кирпичного цвета густая жидкость, а то варился отвар из трав. Полки одной стены в каморке кока заполнялись бутылками с плотно притёртыми пробками. Мешки, что монах привёз с собой, хранились здесь же. Ночами Урбо спал на них, а днём носил тяжёлый ключ от каморки на поясе.

У боцмана чесались руки и язык, но он помнил приказ Красавчика и чертыхался про себя. Но, как и предполагал, очень скоро нашёл общий язык с простаком Мунтом. Их сблизили картины деревенского детства. Слип расписывал прелесть предрассветной рыбалки, Мунт, вторя, вспоминал покосы и заготовку дров. В редкие свободные минуты мужчины болтали и смеялись, словно не удав и кролик, а свояки в гостях.

Хитрый Слип обрабатывал кока. Презирая простодыру в душе, то, якобы, беззлобно подначивал: «Ты ж не мужик, а шавка и подсирала кэптена»; то, вдруг, возвышал до главного на корабле, от кого, зависели жизни морских бродяг. Давил на больную мозоль всякого нищего: «Ты достоин большей доли от награбленного, а не подачек сира-шкипера…».

Однако хоть и прост был Мунт, но преданность – единственный грех его – не был известен провокатору. И поскольку Слип не ведал о слабости кашевара, то и проглотить его никак не удавалось.

После того, как помощник капитана поведал матросам, какой тайной владеет монашек, команда перестала коситься на Рябого. Чудес не ждали, но каждый надеялся: чем чёрт не шутит, а вдруг и правда им в кои-то веки повезёт с харчами… Каждый под завязку был занят повседневной тяжёлой работой, после вахты валились с ног.

Эйв с Гутрун не встречались, пока корабли не пристали в Дувре, где Дункану нужно было отметиться. Баталер передал кэптену список предметов и вещей, необходимых для камбуза. Тонкие медные листы, дубовые брёвна, пакля, куски смолы, болты для навеса… и многое ещё. Список был длинным и требовал внимания и времени.

Шкипер дал указание боцману с помощниками отправиться в портовые склады. К возвращению Булла на борт подняли самое необходимое. Мунт и Урбо налегке сходили на рынок. Возвращались с тяжёлыми мешками за плечами и с грузчиками, катившими впереди себя бочки.

Как только отдали швартовы, и караван ушёл в сторону порта Фауэй, напряжение от сборов частью спало, и короткая встреча разбередила желание принца во что бы то ни стало оказаться наедине с любимой. И настолько же сильное стремление избежать встречи. Он боялся узнать, через какие муки по его вине прошла девушка.

Гутрун запретила себе даже думать о своём спасителе. Обманывала себя, что лишь безмерно благодарна ему. Без конца уверялась, что отпущенный век проведёт в одиночестве. «Его любви я не достойна после того, как была настолько глупа и высокомерна, чтобы отдаться безумцу по прихоти отца».

Здесь, в море она испытывала непередаваемое чувство свободы. Всё равно что ларус гипербореус – чайка, присевшая на леер «Чёрной звезды» отдохнуть и равнодушно поглядывавшая на седую лохматую стихию, вознамерившуюся потопить каждый корабль.

При случайной встрече с капитаном Гут опускала голову и торопилась убраться прочь.

Эйвинд, не привыкший к новому облику возлюбленной, всякий раз вздрагивал от неожиданности.

Полотняная рубаха, порты, едва прикрывавшие грязные икры, огромные башмаки – всё болталось на её костлявом теле, как на вешалке. Бритая голова с заплатой седины на темени, грубый рубец на глазу и изрытое оспой лицо вызывали сострадание такой силы, что он перестал спать.